Какое уж тут спокойствие?! До сознания госпожи Одо наконец-то дошло, что в отношении выздоровления второго лётчика, поляка, монах вовсе не шутит. Неужели Станислав Желязовски будет здоров? Что за чёртова ерунда?! Она проснулась окончательно. Со жгучим нетерпением госпожа Одо отпустила старика, морщась, оделась и устремилась к Желязовски.
Тот спал. Дыхание и пульс его были спокойны и ритмичны, кожные покровы были как у нормального спящего человека. Саи-туу пришёл следом и, показывая госпоже прекрасные, изумительные признаки начавшегося выздоровления Стаха, щурил свои хитрые глазки и удовлетворённо и умиротворяюще кивал, как нынешней ночью.
Всё равно день начался не так, как планировалось. И ещё очень долго было до вечера.
Вчера с самого утра тягостно стало на душе у госпожи Одо после обмена мнениями о состоянии Бориса с отцом Николаем. И она, и отец Николай это почувствовали и не стали углубляться в опасную тему, отложили.
Но вот сегодня…
Отец Николай был с Борисом. Лётчику воспроизводилась аудиозапись, и он старательно повторял вслух, по-русски, молитву оптинских старцев. В центре России с давних времён возникла Оптина пустынь, святое место, где совершали подвиг духа поколения оставивших мирскую жизнь.
Кажется, туда вознамерился выбраться русский граф и писатель Лев Николаевич Толстой перед самой своей смертью, хотя у некоторых исследователей есть и другие мнения о последнем путешествии великого графа.
«Он давно стремился к уединённому подвижничеству», — так, не углубляясь в биографию Толстого, в своё время рассказывал японский православный священник госпоже Одо, когда согласовывал с нею работу по восстановлению густовского сознания.
Молитва показалась госпоже ясной и простой:
— Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей святой. На всякий час сего дня во всём наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душой и твёрдым убеждением, что на всё святая воля Твоя. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым человеком, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силы перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить.
Госпожа Одо, как и отец Николай, считала, что такая гармонизирующая отношения с Богом и миром молитва особенно важна для Бориса, потому что и изначально, и всё ещё его внутренняя агрессивность удерживалась на очень высоком уровне. Господин Ицуо Такэда находил агрессивность вполне допустимой для человека военного, ведь миролюбивый офицер — такой же нонсенс, как бизнесмен, тормозящий оборот денег. В человеке военном принято ценить как раз агрессивность и коварство. Даже и Саи-туу великолепно владеет своим посохом в качестве боевого оружия, подобно монаху-воину двенадцатого века во времена противостояния Тайра и Минамото, двух могущественнейших японских кланов того времени. Потому и обращается к нему Такэда, как в древние времена к учителю фехтования копьём — ошё. Это теперь так стали вежливо называть и обычных монахов — ошё. С течением времени сменились значение и содержание слова. Когда сознание лётчика восстановится и исправится, пройдёт и излишняя внутренняя агрессивность.
Когда Фусэ вместе с санитаром увели Густова в бассейн, госпожа Одо, отец Николай и Саи-туу прошли в кабинет господина Такэда. Госпожа Одо поручила Такэда заказать компьютер для Саи-туу. Потом кивнула.
— Очень медленное продвижение по пути выздоровления у нашего пациента, — получив разрешение говорить, извиняющимся тоном принялся высказываться господин Такэда. — Он говорит по-русски лишь короткое время после молитвы Богоматери. С вашего разрешения, Одо-сан, мне хотелось бы включить компьютерную запись утренних размышлений больного.
Госпожа Одо согласилась. Отец Николай эмоционально поглаживал густую чёрную бороду длинными нервными пальцами.
«Сегодня — день второй, — послышалась по-детски старательная диктовка Бориса в его звуковой дневник. — Два дня назад я разговаривал с госпожой Одо. Она пыталась помешать мне сберечь цельность сознания, но ей это не удалось и никогда не удастся. Я полностью сохраняю контроль над моей психикой и в качестве доказательства моей полноценности и вменяемости сделаю следующий шаг: при первой же встрече с нею спрошу прямо, где моя «Сверхкрепость», и когда я смогу предъявить её военному суду в качестве доказательства преступления Уолтера Джиббса? Мою «крепость» и мой погибший экипаж… Я не запомнил, о чём она меня расспрашивала, но это и не имеет никакого значения…»