— Уже не «три дня назад», а два дня. Он словно нагоняет наше время. Но сегодня он ещё более погружён в себя, — сказал отец Николай. — Как в самом начале лечения. Он даже не заметил вас, Одо-сан, когда вы вошли к нам с ошё Саи-туу. Не сделали ли мы ошибку, когда сообщили ему, что он нездоров? Не лучше ли было для него считать себя здоровым? Если ему суждено остаться в подобном состоянии на длительный период, вероятно, не следовало бы вводить его в излишнее огорчение от осознания своей умственной неполноценности.
— Из чего следует ваше предположение о том, что он осознаёт свою ущербность? Фактов, пригодных для анализа и подобных выводов, мне кажется, пока недостаточно. Ошё Саи-туу выразил и другую, не менее оправданную точку зрения, — мягко возразила госпожа Одо, стараясь никак не обнаружить собственного мнения и понимая, что в этом ей не преуспеть, — уже выдала себя возражением.
— Это видно по целому ряду косвенных признаков, — упрямясь и настаивая на своём, неизменно ровным голосом ответил отец Николай. — Его упорство в отстаивании чужого «я» в качестве своего. От этого он не сосредоточен на молитве, на её смысловой значимости, когда молится. Эффект от целительного действия молитвы снижается…
Развернулась дискуссия, в которой госпожа Одо преимущественно молчала и выслушивала доводы и аргументацию каждого из работающих с русским лётчиком специалистов. Она предощущала, что отец Николай хотел бы поговорить с нею наедине. И о другом. Так и случилось. Ей после оживлённого, но малорезультативного консилиума пришлось уйти с ним в её кабинет.
— Чувствую сердцем, — прямо глядя ей в глаза своими японскими глазами, без обиняков, по-японски же, сказал отец Николай, — что должен предупредить вас, Одо-сан. Хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Не в расширительном истолковании, но лишь в пределах того, о чём скажу.
Она взглядом подтвердила, что готова выслушать его точку зрения, потому что укрепилась в верности своего предположения, что речь пойдет о ней, а не о больном. Сама опасалась, вероятно, того же, что и отец Николай.
— Очень важно, что чувствуете в себе лично вы, когда собираетесь более упорно, более сильными средствами воздействовать на разум многострадального господина Густова. Вы лично, понимаете?.. Важнее всего то, что при этом воздействии может происходить с вами, Одо-сан, с вашей душой. Нельзя дать себе увлечься процессом. Нельзя выходить за обозначенные нравственностью пределы… Смысл того, что мы делаем, вовсе не в получении результата непосредственно нами. «Суббота для человека, а не человек для субботы», — сказал Господь наш Иисус Христос. Это он, госпожа, он, этот несчастный русский лётчик, он сам должен глубоко измениться, иначе результат не закрепится! Как же вы не понимаете, Одо-сан, что наш подопечный страдалец, раб Божий Борис, пытаясь спастись от страшной неведомой опасности в образе командира экипажа американского самолёта, бомбившего в 1945 году Токио, в образе обывателя минувшего века, хотя и беседовавшего со священником с Аляски, входил в состояние души человека всё-таки неверующего?! Те знания, которые собирались им для диссертации, ни на йоту не прибавили лично ему веры…
Глубокие чёрные глаза госпожи Одо выразили немой вопрос.
Отец Николай с содроганием в сердце прочёл его и продолжил:
— Святой Апостол Павел сказал перед лицом обращаемых: «Если имею дар пророчества и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так что могу горы переставлять, а не имею любви, то я ничто». Без любви в душе нет истинной веры, Одо-сан. Без любви человек — ничто. Страждущий лишь рассказывал о любви к американской девушке Кэролайн, но говорил он от имени другого человека. А что есть в его сердце? Другом сердце? И что — в вашем, когда вы собираетесь его и далее лечить?
— Любовь — критерий веры? Я правильно вас поняла? — спросила госпожа Одо.
— Признание своей грешности тоже. Это столп веры, — очень мягко — хотя и с трудом, но все же успокаиваясь после высказанного, — проникновенно и убеждённо ответствовал отец Николай. — Поймите, Одо-сан, поспешность чрезвычайно опасна. Раб Божий должен признать свою изначальную грешность. Желает спастись и покаянно просит Господа простить его, грешного, ещё при входе в храм…