Но года через два, когда её муж прижил сына на стороне с какой-то вдовой, его мать, а её свекровь убедила его, что Гуль бесплодна, и настояла на разводе, радуясь, что может высказать мнение, которое невозможно оспорить, и на своём настоять.
Гуль сняла с себя и оставила им украшения и ушла в общежитие. На украшения она теперь могла заработать и сама, но оказалось, что это не самое сложное из того, что ей предстояло пройти. Её родной отец был вне себя от развода и сильно страдал, будучи не в силах перенести позора перед соседями, который навлекла на него дочь. Ему, как и бывшему мужу Гуль, не пришло в голову показать дочь специалистам.
Да и время уже было упущено, развод состоялся.
Гуль долго не могла полностью оправиться от тройного, если ещё не сильнее, удара: утеряны муж — любовь — дом — семья. В родительском доме — злоба отца и слёзы любимой матери. У самой Гуль — бесплодие. Ещё немного, и она начала бы потихоньку спиваться, а потом пошла бы по рукам — до дна жизни, до свалки. По древним обычаям караван-сараев.
Познакомились мы с Гуль в автобусе, совершенно случайно. Автомашина моя была в ремонте, и вот по дороге из Душанбе в Комсомолабад автобус попал в аварию, съехал с поднятой над полями дороги и разбился. Было это где-то между городами Файзабадом и Оби-Гармом. Я дремал, но успел вцепиться в поручень и выскочил в проход между сидениями на автомате. Автобус прыгал по камням вне дороги, а я удерживался на ногах под звон помутившихся, лопающихся и осыпающихся стёкол, под нестерпимые, отчаянные вопли перепуганных женщин. Обнаружил, что водитель погиб на месте при встречном столкновении, а Гуль сидела сразу за кабиной и поранилась осколками стекла, отделяющего рабочее место водителя от салона. Из густых волнистых волос Гуль на лицо ей потекли струйки алой крови, и молодая женщина сильно испугалась.
Когда автобус скатился по склону вниз с дороги, снёс три тополька, перепрыгнул через арык в хлопковое поле и, наконец, остановился, я оглядел быстрым взглядом салон и удостоверился, что раненых, кроме впереди меня сидящей женщины, обхватившей окровавленными пальцами голову, нет. Я силой вытащил Гуль из автобуса, потому что она кричала от страха и не хотела идти. Оказал ей первую помощь. В бумажнике я всегда возил с собой бактерицидный пластырь — в среднеазиатском климате бывают опасны даже занозы в палец. Люди, выбравшиеся из автобуса, столпились вокруг нас, возбуждённо переговаривались и смотрели, как я смываю Гуль арычной водой кровь с лица и с кофточки. С кофточки на левой груди Гуль. Я перехватил осуждающий взгляд какой-то старухи и зло посмотрел на нее. Старуха отвернулась, чтобы в свою очередь не испепелить меня взглядом.
Ехать дальше, выше в горы, уже не хотелось ни мне, ни Гуль. Я узнал, что молодая женщина из Душанбе, и мы возвратились обратно вместе на частной машине. По дороге Гуль утомилась и успокоилась.
Отвечая на мои вопросы, она виновато улыбалась, потом хмурилась и качала головой, вспомнив о пережитом страхе. Отвлекалась разговором и улыбалась снова своей странной, виноватой улыбкой.
— Сильно испугался, — повторяла она о себе. По-русски говорила неуверенно, с обычным в её среде таджикским акцентом. — Не едем в гори. Не хочу ранена испугат маму. Сильно маму люблю. Мне мой мама самий родной.
Она очаровала меня ещё когда была в состоянии шока. «Родная». Я понял, что вот эта Гуль мне и есть самая родная. Мы уехали с нею на квартиру к моему другу-холостяку, отбывшему в отпуск, потому что я не мог привезти её в офицерское общежитие, где сам мыкался в полупьяном холостяцком окружении. Нет, далеко не сразу она поддалась на мои уговоры. Мне помогло, что я служил в том краю уже четвёртый год и кое в чём разбирался. Даже мог ей кое-что сказать на её языке, правда, больше ругательное.
Гуль была прелестна. Через неделю она уже соглашалась выйти за меня замуж, но надо было получить разрешение на брак у неё дома, в кишлаке на Памире, а Гуль боялась предстоящего разговора с родными. У неё пропадало настроение и портился характер, когда она вспоминала, какое испытание нас ждёт. Она оживилась, когда мы пошли в магазины и стали вместе подбирать подарки для её родителей.
— Ман туро дуст медорам. Я люблю тебя, — шепнула мне Гуль, когда мы выходили из дому, на своём языке и повторила по-русски, чтобы я её правильно понял.
К сожалению, не принято было, чтобы живущие там русские стремились освоить другой язык. Местные тоже обходились минимумом русских слов. Иначе мы с ней лучше и скорее выучились бы понимать друг друга. Но я до сих пор повторяю в уме её ласковые признания: «Ман тууро дуст медораам», выделяю в уме буквы, потому что боюсь забыть правильные ударения в этих навек запомнившихся драгоценных для меня её словах.