«Привыкай, Грэг. Чувство хозяина неба не выдаётся бесплатно».
Отворачиваюсь от Дигана и деловито пронизываю взглядом тёмно-сиреневые сумерки внизу, насколько позволяет остекление. Вот теперь я их, стервецов, вижу. Не замеченная «Мустангами» пара «Тони» барражировала в воздухе мористее, заблаговременно поджидая нас.
Оба вражеских самолёта почти одновременно облегчаются, сбрасывают двухсотлитровые подкрыльевые бензобаки и разгоняются, сильно дымя моторами. На форсированном газу они выполняют правый боевой разворот, оказываются только на полторы тысячи футов ниже моей машины и набрасываются на уже подбитую «крепость». Трудно понять, кто это горит, — далековато. Загоревшийся «Боинг» выполз из строя и вяло снижается, кренится на левое крыло и уходит под пол моей кабины. «Хиены» остервенело клюют жертву со «змейки». Играя в небе, как две безобидных стрекозки, они размашистыми ножницами сходятся и расходятся за хвостом бомбардировщика, слепят его стрелков, выбивают экипаж, глушат огневые установки и тоже пропадают из виду. Заметно, что пулемёты «крепости» упорно молчат. Наверное, уже без боеприпасов. Стрелки, отбиваясь, расстреляли всё. Теперь кусают локти и погибают один за другим. Четыре двадцатимиллиметровых авиапушки пары «Хиенов» против одной в хвосте «Боинга» — его кормовому стрелку не позавидуешь, но только этот храбрый оруженосец, прикрывающий спину своего воздушного рыцаря, всё ещё жив и, вижу, отстреливается.
Где же чёртовы тугодумы «Тандерболты»? Это их обязанность — прикрывать нас с тыла.
— Чиф, ещё пара нам в лоб… Облегченные они, что ли? О-ох… Командир, вон они, вон, прут парами по всему фронту!
Коротко рыкнула верхняя спарка крупнокалиберных пулемётов из колпака позади пилотской кабины. Их гул отозвался звоном и дрожью во всём теле корабля. Не выдержал новичок, «продул» стволы. Бесполезно — пока ещё далеко, но молодец Хаски, что не проворонил, вовремя обнаружил противника. Слева мою машину на скорости, с прижимом чуть книзу, обходит звено «Мустангов». Шестёрки их крыльевых пулемётов, а это реальная сила, тоже ведут заградительный огонь, трассирующими очередями разгоняя «Тони» и расчищая нам путь к цели.
— Робинсон, что там с горящим «Боингом»?
— Уходит, как может, обратно домой, сэр, — отвечает кормовой стрелок. — И да хранит его Господь… «Тандерболты» сбили одного «Тони». Другой смылся, сэр.
Голос негра спокоен и торжественно-деловит. Не наблюдаю за ним в полёте, но убеждён, что в хвосте моей «Сверхкрепости» он священнодействует. Иного я и не потерпел бы в собственном арьергарде. С той же искренностью, с какой склоняется перед капелланом, получая благословение, Робинсон приникает и к прицелу. А ведь мелкий, смотреть не на кого, щуплый негритёнок с двумя шариками выпуклых глаз. Вечно поддергивает форменные брюки, хоть носом не шмыгает. Но — ой какой снайпер!
— Через две минуты — боевой курс. Правее на градус, чиф-пайлот.
— Выполняю, Голдмен.
Диган оставляет управление, откидывается на спинку сидения, и я мягко и властно сжимаю свой штурвал ладонями в меховых перчатках. Я отдохнул и привычно приготовился к моей боевой работе.
Диган салфеткой вытирает лицо, оттянув маску, кажется, хочет что-то сказать, но перехватывает мой испытующе-предостерегающий взгляд и принуждённо улыбается.
Я промолчал. Занят. Высота — около предельной для имеющейся полётной массы. «Сверхкрепость» теперь почти на границе своей лётной способности: вялая, неповоротливая, в воздухе неустойчивая. Держать её трудно. Но я держу.
Над моей машиной, выше и ниже неё, в нескольких уровнях, расположились воздушные корабли соединения, перестроившиеся согласно предписанной Джиббсом диспозиции.
Вот-вот…
Сразу после сброса я, если уцелею, за счет крутого снижения сильно и резко разгоню машину, чтобы вынудить зенитчиков не успевать вводить в расчёты стрельбы всё новые и новые поправки, а самому как можно быстрее уйти от Японии на юго-юго-восток, в океан.
— Сэр, сзади, выше-слева, на три четверти… Кажется… Это — «Хаяте»! Японцы! Сэр, это восьмёрка «Хаяте»!