От напряжения в воздухе вокруг меня начинают вибрировать стены и крыши. Сосны на хребте вдоль озера всё ещё выше меня, однако открывающийся вокруг простор начинает мне помогать. Поднимаюсь быстрее и быстрее и продолжаю подъём, покуда хватает сил и дыхания.
Я уже совсем один в сиреневом мутном небе, но поднимаюсь ещё выше — надо выбрать направление. Понимаю теперь, что мне нужен почему-то этот город, и меня интересует один-единственный дом далеко в стороне от меня. Чувствую, что хватит уже подниматься, пора двигаться к цели. Напряжения больше нет, мне очень легко, только в теле чувствуется какой-то надлом, какая-то внутренняя усталость от недавнего напряжения. И мне нужен этот дом, нужен человек в нём, это женщина — она, я знаю, ждёт меня, чтобы успокоить, утешить, помочь.
Я пока не вижу дома, лишь чувствую, что он есть, чувствую, где он, и нет ни холода, ни просторного неба вокруг меня, есть только: я — дом — женщина, которой я пока не знаю.
Медленно, на расправленных прямых руках, доверив выбор одному лишь чутью, начинаю скользить с высоченной небесной горы. Начинаю осознавать, что вовсе не дом сам по себе нужен мне, а человек, только один человек в этом доме, в этом городе, в этом мире. Подобно ласточке, вперёд сердцем стремглав лечу к самому необходимому для меня человеку.
Намного ниже меня проносятся белые и жёлтые огни города, красные гирлянды огоньков на заводских трубах, проплывают в стороне замёрзшие и заснеженные пруды и речки, тёмные пологие лесистые холмы. Не ощущаю холода, не слышу предостерегающего свиста рассекаемого воздуха, полёт мой совершенно безмолвный под учащающийся стук моего непослушного сердца, а скорость сумасшедшая. Скорость всегда захватывала и затягивала меня, но теперь я не успеваю насладиться ею, потому что совсем близок, он уже прямо передо мною, этот многоэтажный дом. Он освещён в ночи, он белокаменный и сверкает, словно глыба льда. Я проношусь над просторным двором, охваченным унылыми типовыми соседними домами, над катком, залитым посередине двора. Замечаю швы между блоками стены, а вот длинный балкон, и я схватываю взглядом часть обойной оклейки в комнате за промёрзшим, изукрашенным морозом широким окном, но не успеваю остановиться, замереть в воздухе, и со всего лёта бьюсь в край оконной створки. От левого верхнего угла по стеклу просверкивает короткая трещинка, а у меня от жестокого удара перехватывает дух, взрывается в груди и смолкает сердце, и я медленно, оледенелой снежинкой бессильно порхаю среди блёсток в морозном воздухе и опускаюсь вдоль неприступного твёрдого стекла к изморози, покрывшей лист оцинкованного железа — примитивный слив, прибитый под окном. В последнюю секунду перед превращением вознаграждаюсь лишь тем, что успеваю разглядеть молодое, привлекательное, удивительно знакомое и вместе загадочное и неизвестное женское лицо, и всматриваюсь в глаза — заметят ли они меня.
Но тёмные в сумерках, блестящие ждущие глаза устремлены за окно, в невидимую для меня даль, они смотрят сквозь меня, меня не замечая, словно не видят падающую птицу с надломленным крылом. Чудится мне, на миг в них вспыхивает мстительная радость, но они привыкли лгать, эти глаза, — они уже спокойны и непроницаемы для чужака, случайно углядевшего их секрет.
Ничего не успеваю больше ни почувствовать, ни подумать — я стал ледяной безжизненной снежинкой, застывшим последним дыханием, и у мёртвой снежинки тоже надломлено крыло…»
Когда Борис закончил свой рассказ, то продолжал сидеть безучастно, сложив руки на коленях. На меня не смотрел, но, чувствовалось, он непрерывно ощущал моё присутствие, а я стояла у окна лицом к парку и спиной к нему и тоже избегала обернуться и взглянуть на него. У него, как и у Стаха, совсем не было эмоций, эмоции были у меня. И я хотела тогда скрыть их от всех. Дело не только в том, что я лучше стала понимать, что мне делать, выслушав рассказ Бориса про его сон и посчитав, что это ему вспомнилось о Полине. У меня только что состоялась очередная встреча с Миддлуотером.
— Да, суть в том, — рассказывал мне Джеймс, — что Альберт Эйнштейн своей теорией относительности, в отличие от классической, ньютоновой физики, определил невозможность существования реальных физических процессов в соотношениях евклидовой трёхмерной геометрии. Физические процессы происходят в пространстве четырёхмерной геометрии.
Реальные физические процессы происходят в пространстве четырёхмерной геометрии! Трудно устоять на ногах, когда слышишь такое. Почему мы об этом выводе великого Эйнштейна не помним?! Я не верю, что он имел в виду только время, которого в действительности нет. Наше физическое пространство больше, чем трёхмерное…