К счастью, дом Венделя находился не в центре. Вором в ночи она проникла в окно своей комнаты и осмотрела остальные.
Уютное жилище не просто опустело – здесь все было перевернуто вверх дном, будто после обыска. В гостиной валялись разорванные мантильи, посуда была перебита, а несколько досок выкорчеваны из пола.
Луиза спохватилась и перепроверила тайник Венделя в полости потолочной балки над их кроватью. К счастью, его так и не нашли. Там было две тысячи песо, скатка гульденов и шестизарядный револьвер. Недолго думая, она засунула его за пояс, а деньги спрятала в сапог. Брату они еще пригодятся. Да и ей не помешают.
«Должно быть, он увел Доротею в горы сразу после фиаско с поездом, – рассуждала Лу. – И она не успела собрать все рукоделье. А сам он так торопился, что забыл про тайник».
Все это звучало неубедительно даже у нее в голове: для Доротеи не было ничего дороже ее невесомых нитяных шедевров, а Вендель ни за что не оставил бы именной револьвер. Но Луиза заставила себя успокоиться и не думать о худшем исходе.
Среди оставшейся одежды невестки она отыскала красную льняную рубашку с кружевом, черную юбку, жилет в золотистой тесьме и с трудом надела поверх собственной одежды. Вещи Доротеи и так были ей маловаты, а теперь и вовсе трещали по швам. Куртку с вышивкой Луиза вывернула подкладкой наружу, а штаны закатала повыше, чтобы не высовывались из-под подола.
Наконец взглянув в треснувшее зеркало, Лу чуть не расплакалась: девушка никогда не считала себя хорошенькой, но с размашистыми ссадинами на лбу, синяком под глазом и ободранным до крови ухом она выглядела ужасно. Справившись с минутной слабостью, Луиза подняла с перевернутого плетеного кресла последнее, почти законченное творение Доротеи и завесила им лицо. Альгуасилы будут разыскивать невесту мертвеца, а увидят простую горожанку в траурной мантилье. Такая особа не вызовет подозрений.
Она проверила еще несколько тайников, менее хитроумных, но те были пусты.
Покончив с приготовлениями, Луиза на минутку опустилась в кресло из лозы, чтобы передохнуть, и сама не заметила, как забылась тяжелым сном.
А город просыпался. Распахивались яркие ставни и двери, разжигались очаги, поднимался хлеб и в жестяные ведра били струи молока. Народ выходил на улицы.
Девушка очнулась, когда со стороны главной площади – убогого пространства посреди рынка, чьим единственным украшением была белая пожарная колокольня, – зазвучал набат.
Она выскользнула через заднюю дверь, пробралась через опустевшие соседние дворы и узкой улочкой незаметно влилась в людской поток. Луизу не оставляло чувство, что она не только опоздала, но и не сможет ничего с этим поделать. Ее не узнавали под узорным покровом даже те, с кем она прежде виделась каждый день, а сама Луиза ни с кем не хотела встречаться взглядом. Вокруг шептались. Девушка старалась забыть, вырвать из памяти с корнем проклятый иберийский язык, чтобы не понимать их пересудов. Ноги несли ее вперед, а чужие плечи, руки, животы и спины подталкивали навстречу неизбежному. И каждый шаг был тяжелее предыдущего.
На площади, куда несло ее течение, возвели помост с перекладиной. Доски были свежими, едва оструганными. Пустой пока помост окружали альгуасилы в светло-песочной форме. Их кокарды отливали золотом на солнце.
По толпе, как по морю, то и дело пробегали рябью брошенные кем-то фразы.
«Поделом…»
«Хватит терпеть!»
«Такой молодой»
«Благодетели»
«Вздернуть!»
«Уведите детей»
Луиза прикрыла глаза, покачиваясь в едином ритме со всей Фиерой. Она боялась расслышать имена, хоть одно из них, и в то же время отчаянно этого хотела, потому что неизвестность разъедала сердце.
Колокол на пожарной башне ударил снова.
На постамент вышел алькальд и с ним два барабанщика в форме альгуасилов. Они несли инструменты на шее, отбивая мелкую дробь.
Сеньор Мартинес подошел к краю возвышения и замер, расставив ноги в блестящих черных сапогах и заложив руки за спину. Вместе с ним замер каждый на площади. Убедившись, что все лица обращены к нему, он заговорил:
– Я всегда старался быть вам отцом. Суровым, но справедливым. Жестким, но милосердным. Однако чем больше милосердия я проявляю, тем большей подлостью мне отвечают! Наш город все еще довольно мал, а потому я уверен – вы знали, как долго я терпел бесчинство банды Белого Дьявола, – Мартинес возвысил голос, но в нем звучала фальшь дурного трагика.
«Ты драл с нас три шкуры! – мысленно выкрикнула Луиза. – Подлец, ты озолотился на нашей крови!»