Пхе Кён заметила, что Юстас смотрит на нее так же, как за секунду до этого наблюдал за падением и таянием снежинок на глади рукотворного пруда, где круглый год не замерзала вода. Переводчица изогнула губы в полуулыбке.
– Рыбьи глаза, а после – жемчужные нити, – многозначительно пропела она по-олонски. – Уже скоро.
Юстас кивнул. Это было не первое их чаепитие, и он знал, что так называют «ступени воды», стадии ее закипания. Замысловатые метафоры описывали размеры пузырьков воздуха, стремящихся от дна к поверхности.
Он чуть поежился. За долгим созерцанием, освобождавшим его неутомимый разум от всего, он не замечал ни прохлады, пробиравшейся под складки стеганого и расшитого треугольниками халата – подарка одного вельможи, – ни затекших от сидения на коленях ног. С памятной аудиенции в «Доме Цапли» ему приходилось сидеть в этой позе довольно часто, и на смену неудобству пришла запоздалая привычка.
– Что ты выбрала сегодня? – Юстас говорил медленно, тщательно копируя подслушанные интонации, колебания тона и характерное олонское придыхание.
Пхе Кён лукаво дрогнула ресницами и покачала головой:
– Пусть мой выбор окажется сюрпризом, я хочу испытать тебя. – Она открыла берестяную шкатулку с чаем и погрузила в нее продолговатую деревянную лопатку. – Закрой глаза и не подсматривай.
Юстас покорно смежил веки, вслушиваясь в шорох ткани и сухих листьев, шепот снега и томный плеск гладкобоких бледно-золотых карпов у поверхности воды в теплом пруду.
Он бы с радостью остановил этот час, пусть даже не час, а лишь секунду, внутри янтарной капли. Но подобное недоступно никому из смертных.
Андерсен никогда не был взбалмошен или суетлив, олонский уклад соответствовал его ощущению мира и привносил в его жизнь цельность, завершенность. На тридцать пятом году от рождения Юстас будто отыскал свое место, нишу, которой подходил всеми своими неровностями.
Если бы не несколько раздражающих, колючих, ядовитых «но», о которых он не желал думать. Не в этот час, не в этой беседке.
Чем яростнее мы пытаемся удержать неуловимое счастье, тем скорее оно ускользает, мазнув плавником по жадной руке.
– Держи, – вырвал его из размышлений мелодичный голос Пхе Кён.
Он принял из ее рук чашку, степенно приблизил к лицу и глубоко вдохнул.
– Осенний. Свежий, года не пролежал. – И быстро глянул на нее, как мальчишка, жаждущий одобрения за верный ответ.
Переводчица чуть кивнула и сделала крохотный глоток из своей чашки. Андерсен последовал ее примеру.
– Что еще?
– Жасмин. – Юстас снова прикрыл глаза, чувствуя на языке обволакивающую, нежную горечь мертвого цветка.
– Тебе нравится?
Так легко ей давалось обращаться к нему на «ты», которое на ее языке значило гораздо больше, чем на его родном. Каждый раз эта крохотная деталь заставляла Юстаса замирать и вслушиваться, но он не подавал виду, как волнует его эта словесная близость.
– Безусловно, – чопорно произнес он. – Изысканный купаж, бережное обращение и соответствующая атмосфера. То, чего не встретишь в Кантабрии. Там чай если и подают, то использованный несколько раз, высушенный и перемолотый, безвкусный или горький, как дешевая микстура.
Она тихо рассмеялась, будто упали на покрывало три стеклянных шарика.
– А я ведь говорила, что обращу тебя в свою веру!
– То, что я оценил прелести традиционного олонского чаепития, не значит, что я отрекусь от хорошего берберского кофе, – шутливо возразил Юстас, любуясь черешневым блеском ее глаз.
– Кофе прямолинеен. – Пхе Кён сняла с чайника теплый колпак и налила себе еще полупрозрачной жидкости. – Как желание выжить любой ценой.
Ее лебединые руки порхали, выводя узор в морозном воздухе.
– Чай же подобен любви. Мы влюбляемся, лишь чувствуя его аромат, и наши сердца замирают. Мы делаем первый глоток, пробуем тонкие оттенки вкуса, и он волнует нас, обжигая. Чем ближе дно чашки, тем холоднее становится напиток, и чувства угасают. А ностальгия – как послевкусие, сладость и горечь на небе и в памяти…
Между ними легким паром повисло молчание. Не напряженное, вызванное неловкостью, неуместным словом или жестом. То было безмолвие полного согласия.