Герр Спегельраф, новый шеф полиции Хестенбурга, был не так прост. Его борьба со столичной грязью оказалась вовсе не пустым звуком, и если бы Олле ставил против брата Луизы, то проиграл бы немало денег.
Но Клемент ставил на себя сам.
– Шайка Хайнца распалась. – Анхен угрюмо уставилась на собственные ногти, обгрызенные до мяса – впрочем, как всегда. – Им урезали долю, и трое сцепились насмерть.
Олле запустил руку за воротник, растирая затекшую шею.
Прошлым вечером они не рискнули отправиться по домам, и им пришлось ночевать прямо в Углу, сгорбившись за столиком. Абсурд, но именно это место все еще оставалось относительно безопасным. С тех пор как они отхватили Гауса, прошло немало времени, но только теперь всем Крысам стало известно, какой лакомый кусок преподносит их команда Теодору. На них стали смотреть как на двух девиц, едва прибывших в столицу в надежде получить место горничной в хорошем доме, – страшно, плотоядно. Каждый мысленно уже делил их долю, примерял ее на себя, как содранную шкуру.
– Неужели. – Он деланно недоверчиво склонил голову набок. – Я всю дорогу считал их чуть ли не родными братьями! Какая трагедия!
Анхен, к ее чести, умудрилась со временем обзавестись броней, позволявшей ей не реагировать на шутовские повадки и выпады Миннезингера. Это сделало их общение чуть более пресным.
– Шестеро громил, не одаренных ни умом, ни даже хитростью. Я поражена, что они до сих пор могли сосуществовать.
– Времена нынче непростые, – заметил Олле. – Долги Крыс растут, а тюрьмы полнятся. Одно хорошо – за казенные харчи платить не нужно.
– Деньгами или нет, а платишь за все.
– Твоя правда, ягненок.
Час был ранний, почти все столики пустовали, ощетинившись ножками перевернутых стульев. Только в углу, что тенями скрывал лица, сидели, сдвинув головы, четверо.
– Нас скоро попытаются убить.
– Знаю, золотце.
– Что будем делать?
– Что делает нас слабее других?
Анхен явно собиралась рявкнуть, чтобы он не отвечал вопросом на вопрос, но осеклась и призадумалась, закусив отставший лоскут кожи на большом пальце.
Узкие глаза впились в щербатую столешницу, испещренную чьими-то инициалами и похабщиной, на впалых щеках пятнами проступил румянец.
– Я, – наконец выдавила она. – Мы. Я женщина, пусть даже и такая, какая есть. Да и ты, знаешь, не похож на того, кто со щелчка отправляет в Вальгаллу.
– Если только это не щелчок спускового крючка. – Он изобразил пальцами револьвер и прицелился по рядам бутылок над барной стойкой. – Бам!
Ему хотелось развеселить напарницу, но без толку. Анхен покачала головой.
– Ой не надо! С оружием может ходить и ребенок, но это не заставит бояться его всерьез.
– Значит, нам нужно внушать страх.
– А ты думал, купишь их гнилые душонки за песенку и анекдот?
Олле протянул было руку, чтобы потрепать ее по торчащим волосам мышиного цвета, но остановился прежде, чем она заметила. Анхен не Чайка, и она не друг ему. Не сестра по несчастью, не опора. Быть может, союзник, и то поневоле. Оба они мечтают только об одном – поскорей расплатиться с Теодором и покинуть это место навсегда. Он бы сразу сел на корабль до Берега Контрабандистов и принялся разыскивать остатки своей труппы в Иберии. Если только от нее хоть что-то осталось.
Он бы нашел Луизу.
Анхен, насколько ему было известно, желала скрыться в галльской провинции и начать все с чистого листа. Снова вступить в Комитет под чужим именем. Он даже знал, что она где-то раздобыла документы, где звалась Майя Вайс. Случайно узнал.
Они перестали враждовать, и то хлеб. А большего ни ему, ни ей не нужно.
– Ягненок, я и не спрашивал. Я утверждал.
– Ну и что с того? Словами нам не спастись. – Анхен стиснула кулаки. – Сколько мы сможем здесь отсиживаться? Два дня, три? Мало ли кто ждет нас за дверью, за первым же поворотом? А может, они уже подобрались к Гаусу и приставили ему нож к глотке…
– К Гаусу не так просто подобраться. А вот к нам – запросто. Соображаешь, к чему я клоню, золотце?
Она только подняла на него округлившиеся в понимании глаза, но Олле не смог отказаться от удовольствия озвучить мысль самому:
– Сколько, говоришь, громил из шайки Хайнца осталось в живых?
Из всех ненавистных ему людей Олле предпочитал тех, кому интересны исключительно деньги. Ты не знаешь, чего ждать от человека, жадного до славы, до свободы, до справедливости, если только это не ты сам.
Двое хайнцевских бойцов согласились быть их охранниками сразу, о деньгах уговорились быстро. Своих точек они не держали, всегда были на подхвате, из слов человеческой речи знали штук шестьдесят на двоих. Но Олле и не думал вести с ними беседы.