Слова первого куплета он помнил смутно, что-то о звезде и пути, о дорожной грязи и любящих глазах, что следят с небес. Слишком много времени прошло с тех пор, как Олле слышал ее голос. Но слова второго куплета запомнились ему на годы:
Миннезингер не видел ни Пера, ни Хелены, с тех пор как бесславно завершилась его карьера сыщика. Он то и дело натыкался на ее инициалы под крупными статьями в газетах. Пусть не она раскрыла личность убийцы, но он знал, что Сыскное управление Хестенбурга выделило ее и наградило за посильную помощь следствию. Видел статью с фотографией, где она стоит рядом с шефом Спегельрафом, на лацкане модного жакета – знак отличия. Как Олле и предсказывал, то дело подарило журналистке блестящую карьеру, пусть и построенную на скандале, страхе и крови. Пожалуй, она заслужила.
Он пытался писать ей на старый адрес, но фрекен Стерн переехала, и прошел целый месяц, прежде чем ему удалось передать ей записку через редакцию «Вестника Хестенбурга». На клочке бумаги, который согласился передать подмастерье печатника, уместилось только название заведения, дата и его имя. Позже Олле спохватился, что не написал время встречи, а потому был на месте с самого утра.
Прошло несколько часов, и Олле уже начало казаться, что она не придет. Но ближе к полудню дверь кофейни в сотый раз отворилась, и Хелена, несмело оглядываясь, шагнула за порог.
Заметив старого знакомого, она посветлела лицом и быстро зашагала к нему, на ходу снимая длинные перчатки.
– Герр Миннезингер! Рада встрече. – Хелена простодушно взяла его за руку и крепко сжала. – Уже не надеялась вновь увидеться. Ведь я даже не знаю, где вас искать!
– А вы этого хотели?
На улице было слишком холодно, чтобы судить, отчего так порозовели ее щеки.
– Просто… Я очень не люблю терять людей. Сразу такое чувство, будто дорогу из-под ног вышибают, камень за камнем.
– Но люди теряются в прошлом, хотим мы этого или нет.
Она стиснула пальцы до костяной белизны и присела на стул напротив.
– Пожалуй, вы правы. Иногда я думаю и веду себя как ребенок.
Слава пошла ей на пользу, придала темным глазам уверенный цепкий блеск, лоск – одежде, горделивую прямоту – осанке.
Олле знал, как странно они смотрятся рядом: сияющая чистотой преуспевающая горожанка и грязный одноглазый бандит. Он, правда, постарался не слишком смущать ее своим отталкивающим видом – чтобы прикрыть свое увечье, надел шляпу с самыми широкими полями, что удалось найти, но знал, что все без толку.
Пытливый взгляд девушки, терзаемой любопытством касательно причины встречи, пробудил в нем темную мысль, которую он давно пытался задушить в своей голове: каким увидит его Луковка, когда они наконец встретятся? Захочет ли она говорить с ним, дышать одним воздухом с тварью, изуродованной снаружи и изнутри?
Но он не станет настаивать на продолжении знакомства. Лишь убедится, что она цела и свободна. И, если она того пожелает, сопроводит Луизу Спегельраф ко двору, где ее давно ждут.
– Итак… – Хелена не могла сдержать любопытства.
– Кстати, о детях. Вы помните обстоятельства, что свели нас впервые?
За доли секунды на лице девушки отразилась неописуемая буря эмоций: замешательство, понимание и смущение, почти раскаяние.
– Помню, – пробормотала она, ссутулившись. – Я тогда хотела написать о сиротах, которых держат на складе. А потом… Стекольщик, расследование… Столько убийств! Меня наконец взяли в штат, повысили жалованье, – сбивчиво оправдывалась она. – Нам ведь за строчки платят, сначала совсем немного. Теперь статьи по заказу. И я забыла.
Олле отвернулся, когда она потянулась к расшитой стеклярусом сумочке, ожидая, что журналистка достанет платок и станет вытирать глаза. Но когда вновь взглянул на нее, обнаружил: она подожгла тоненькую папиросу коричневой бумаги и пускает мелкие колечки. Что ж, это тоже не было признаком душевного равновесия.
– Не вините себя. За этим столиком есть люди и похуже.
Хелена ответила ему дрожащей благодарной улыбкой и придвинула портсигар.
– Угощайтесь.
– Благодарю, но я берегу голос для вечернего выступления, – отшутился он.
– Тогда я куплю нам горячего шоколада. В качестве извинения за… за все.
На этот раз Олле не стал возражать.
Они обсудили погоду и городские новости, все, как предписывает хороший тон. Говорила в основном она, а Миннезингер слушал. Журналистка не задавала никаких новых вопросов, пока не принесли упоительно пахнущие парящие чашки. Дорогое лакомство.