– Нет.
– Не прикидывайся, парень. Ты вырос, сильно вырос. И не думаешь останавливаться.
– Ваше… сиятельство? Нет? Королевское превосходительство? Ладно, герр Роттенмайр, я не собираюсь расти. Я собираюсь выжить, только это.
Теодор рассмеялся, и смех перетек в затяжной глубинный кашель.
– Оно всегда начинается как желание выжить. Как говорится, всегда есть только два пути: наверх и в могилу.
Теодор отвернулся, потянувшись за большой кружкой с каким-то отваром.
– Облегчает боли в колене, – пояснил он, смачно, по-стариковски, отхлебнув. – Как я уже сказал, буду говорить начистоту, так что прекращай строить из себя юродивого, меня это раздражает.
Олле кивнул. Такой ответ его устроил.
– Молодой шеф кусает нас за пятки. Но убивать его не выход. По крайней мере, не сейчас. Он действует поспешно, рывками. День, два, месяц – он оступится, это вопрос времени. Но мои Лезвия не захотели ждать. Они были старыми бойцами, хотели решить все за моей спиной. И полегли. А ты… – Теодор скривился, отчего углубились морщины на лбу и вокруг рта. – Ты тоже молод. И я давно тебя знаю. С тех пор как ты начал щипать прохожих пять лет назад, с тех самых пор, как сошел с олонского корабля. Нет, я не торопился брать тебя под крыло, слишком уж мелкой сошкой ты был. Какой там был твой улов? Пара грошей на сладкую булку, яблоко, карманные часы? Но так продолжалось, пока ты был в городе один. Едва у тебя появились зрители, своя банда, тебя потянуло на подвиги.
Миннезингеру стало совсем не по себе.
– Уж не знаю, кем ты себя вообразил, но тебе удалось впечатлить меня. Бах – и нет «Эрмелина», ба-бах – и нет ратуши! – Король вновь рассмеялся так, что в красноватых глазах выступила влага. – Когда ты попал к нам, ты тоже был один. Девка не в счет. Кстати, тебе бы благодарить меня, что я дал тебе такого Пса. Скорей уж сучку.
– Вы выкололи мне глаз, – едва слышно пробормотал Олле. – Своими руками.
– А я на всю жизнь остался колченогим! Мы все через это проходим. Это необходимо, чтобы мы помнили, кто мы есть, чтобы еще отчаяннее цеплялись за жизнь. Я ненавидел человека, покалечившего меня, долго ненавидел, страшно. Но, парень, в каждой традиции есть зерно смысла, пусть и стертое веками. Сам Вотан лишился глаза, он заплатил им за мудрость. И наши предки следовали его примеру. Думал, тебя это тоже вразумит.
– Я не один из вас. Только должник.
– А, так ты еще не понял? Не было никакого долга.
Олле и сам не заметил, как вскочил на ноги и теперь потерянно смотрел по сторонам. Спертый ледяной воздух раздирал ему грудь.
– Что шаришь по карманам? Нет при тебе оружия, угомонись и сядь обратно.
Разумеется, долга не было – они отдали долю тем же вечером в Театре. В его Театре. Но ему столько раз твердили сумму, вколачивали эту мысль в мозг, что он поверил в нее, как в непреложную истину.
Дурак, дурак!
Одурачен, околпачен, долг его давно уплачен.
Олле медленно опустился на страдальчески скрипнувший стул и спрятал пылающее, точно в лихорадке, лицо в ладонях.
– После пострадаешь. Девку попроси, она утешит. Теперь к делу. Мне нужен такой человек, как ты. Тебя любят даже мои остолопы, уж не знаю, что за песни ты им поешь, но любят. Тебя боится шваль, и к тебе прибиваются бойцы. И ты приносишь деньги, что самое важное, а не просто языком мелешь. Пока все так бурлит, ты нужен мне. Держи вот это.
Теодор вынул из глубокого кармана короткие ножны и протянул ему. Олле все еще сидел в оцепенении, поэтому тот просто швырнул кинжал ему на колени.
– Соберись. Теперь ты мое Темное Лезвие. А Темное Лезвие размазней быть не может.
– Но я этого не хочу.
– Знаю я, чего ты хочешь. Только можешь забыть об Иберии. Мне тоже пришлось, хотя начало было неплохим. – Вцепившись в подлокотники, Теодор с трудом приподнялся в кресле. – Гиблая земля, песок да камни. Считай, они мертвы. Все до единого.
Миннезингер поднял на него взгляд единственного глаза, сухого и воспаленного, как если б в него нанесло пустынным ветром песка.
– Вы открываете мне все свои карты, признаете обман и даете мне нож, будучи наедине. Вы не боитесь, что я прикончу вас на месте вашим же ножом? И теперь мне будет плевать, что охрана сделает со мной минутой позже?
Теодор смотрел на него серьезно и прямо:
– Нет, парень, не боюсь. Ты можешь убить, но ты не убийца.
– А разве есть разница?
Пальцы Олле рассеянно огладили телячью кожу ладных ножен, обхватили витую рукоять, потянули наружу каленый черный металл.
– Есть. И огромная.
В тот день Темное Лезвие так и не увидело света дня.
Через час весь Угол знал, как поднялся Миннезингер, как высоко взлетели он и его шайка. Всю ночь он угощал каждого пшеничным пивом, шнапсом и портвейном за свой счет, потому что так следовало поступать. Внешне он сиял, как новый грош, а внутренне сжимался от ненависти к себе.