После полудня с палубы уже можно было рассмотреть раскинувшиеся по берегам знаменитые яблоневые сады Хоноя. Кроны еще не покрылись облачными шапками соцветий, но тут и там сквозь полупрозрачную зелень белели жемчужные россыпи.
Придворные ликовали, наблюдая синхронный танец двенадцати юных дев, во время которого те ловко подбрасывали и ловили пестрые круглые веера друг друга.
Юстас не мог заставить себя находиться в их обществе, в обществе будущих покойников, блеклых и ледяных, как речная рыба.
Пхе Кён подошла незаметно. Она протянула руку и на миг сжала его пальцы. Юстас ответил на эту скромную ласку, такую живую в мире его призрачных демонов.
– Ты не в себе, – шепнула она, прикрыв рот веером. – Я понимаю, но у людей могут возникнуть вопросы и подозрения.
Он окинул ее долгим взглядом, как если бы хотел запечатлеть навечно: свой зимний синий наряд она сменила на голубой, с орнаментом из белых цветов, а волосы распустила, как и все кисэн – высшие служанки – по случаю праздника, и они потоками патоки стекали по ее плечам. Юстас одновременно мог и не мог назвать эту женщину своей.
Пристальное внимание заставило ее чуть порозоветь и недоуменно поднять брови:
– Что не так? Тебе нездоровится?
– Помнишь, ты сказала, что не хочешь спасения?
Темные ресницы мигом опустились, отсекая Юстаса от всего, что крылось в ее душе.
– Да, я помню эту поэму, – тонким голосом отозвалась она. – Героиня клянется возлюбленному в вечной верности и готовности разделить его горькую судьбу.
«Возлюбленному» – вот что она сказала. Сказала, что любит, пусть и прикрывшись по привычке поэзией. Огонь этих слов за секунду выплавил лед из сердца. Юстас глупо и часто заморгал. Совладать с собой удалось, только остановив взгляд на проплывающем мимо береге.
Пхе Кён не уходила, видимо, дожидаясь ответа.
– А что, – начал он, – если возлюбленный вовсе не хочет больше ни жертв, ни борьбы, ни горечи? Что, если он хочет спасения не для себя, но для двоих? Ведь он тоже питает к… героине сильное чувство.
Сил взглянуть на нее после такой глупости не обнаружилось.
– Если кто-то будет спрашивать, скажу, что Андерсен-мо плохо переносит качку, – пробормотала переводчица.
И удалилась так же неслышно, как подошла.
Юстас с тихим стоном опустил голову на руки. Впервые женщина призналась ему в любви, а он выставил себя последним гнилым трусом. Неудивительно, что Пхе Кён оскорблена.
Позже, когда день начал клониться к закату, на палубу выкатили огромные барабаны, оплетенные канатом. Они были даже больше тех, что пять лет назад привозили в Кантабрию. Их установили в центре, а трон Ли Мин Сена – ближе к самому носу. Знать заняла места по обе руки от него. На западном берегу уже виднелись очертания величественного Яблоневого Дворца с его многоярусными гнутыми крышами и смотровыми башнями, а на горизонте обрисовался силуэт корабля императрицы.
Барабаны вздрогнули боем, отзываясь гулом в крови. Им ответили зеркальным ритмом.
Два корабля надвигались друг на друга, будто готовые к столкновению. Юстасу даже показалось, что он видит Юэлян, стоящую у носовой фигуры дракона, облаченную в золотую броню.
Но придворные все так же бурно восторгались празднеством.
В выверенном танце два корабля едва разминулись и бок о бок вошли в речной порт под расцветающим фейерверками небом.
Слуги опустили широкие трапы на берег, и императорская чета синхронно ступила на них. Когда очередь спускаться дошла до Юстаса, герцога и Пхе Кён, он потерял было их из виду. Но, вновь обнаружив высочайшую чету на помосте, откуда Ли Мин Сен приветствовал трудолюбивый народ Хонойской долины, Андерсен заметил, что за их спинами стоит незнакомый ему молодой олонец. Ему было не больше двадцати пяти, длинные черные волосы собраны в высокий пучок; по стати, строгому кителю и парадной сабле на боку Юстас понял, что вместе с Юэлян прибыл старший сын императора – Ли Мин Тен. Тот самый неспособный продолжить династию наследник.
Ни во время вечернего пира, ни наутро и ни в последовавший за ним день не произошло ничего удивительного или зловещего.
Двор разместился на новом месте, хотя для многих оно не было новым – лишь юные представители олонской знати в свой первый светский сезон открывали для себя Яблоневый Дворец.