Свернувшись клубком, Луиза осторожно ощупала лицо. Оно было горячим и мокрым, пот и слезы мешались на щеках, разъедая кожу.
– Он говорил, это все от матери. Проболтался пьяный. А я и папашу их знал, уж поверь мне! Конченый маньяк!
– Баба ты и есть, Маркиз, сплетник. – Звук плевка, разбившегося о каменное дно пещеры. – Катись к своему кучерявому дружку, он тебя приголубит. А с моих глаз уйди, пока зубами не поперхнулся!
– Думаешь, защитишь ее от меня, а остальные не тронут? Тупица, – усмехнулся Фабиан. – Я тебе не враг, а Борислав получит свое, попомни мое слово!
– Убирайся!
– И она тебе все равно не дастся, даже мертвая.
Сдавленный рык, свист лезвия о ножны. Луиза оперлась на локти, встала на четвереньки.
– Нильс, – прохрипела она. – Нильс!
– Проваливай, – прогрохотал напоследок голос головореза, и шаги вернулись к ней.
– Нильс, помоги мне подняться. Пожалуйста.
Он подхватил девушку под мышки и усадил, привалив спиной к стене.
– Очухалась? – резко спросил Нильс.
– Не вполне, не понимаю… Мы в убежище?
Нильс помолчал, будто примеряясь, что стоит говорить.
– Да, мы в пещере.
– Давно? Сколько времени прошло?
– Как ты вообще… Кой дьявол дернул тебя стрелять? Ты же не убивала до этого?
– Нет.
– С почином.
Она не ответила.
Убийца. Нильс этого не сказал, но теперь они носили одно клеймо. Нет, она была еще хуже. Она прикончила собственного брата. И, самое страшное, ничуть об этом не жалела. Вендель, поначалу казавшийся ей той самой недостающей деталью в жизни, осколком, который бы заполнил дыру в ее неприкаянной душе, день за днем терял лицо, и оно превращалось в оскаленную морду. Не щадил никого: ни безмозглых мальчишек, почти детей, ни женщин. Он даже не пытался спасти Доротею, воспользовавшись ее смертью, чтобы дать волю своей натуре. А Чайку… ее единственную подругу…
Луиза схватила себя за горло, чтобы не заплакать. Хватит!
– Кто теперь главарь?
– Алонсо.
– Ожидаемо.
Ей давно казалось, что тень Алонсо стоит за ярким образом Белого Дьявола. Старый бандит разжигал и гасил, правил исподволь, держал незримую власть в своих синих от множества татуировок пальцах.
– Это он хочет меня казнить?
– Он еще не решил.
– Тогда кто?
– Ты есть хочешь?
– Последняя трапеза? – Луиза заставила себя приподнять спекшиеся уголки губ. Жар до сих пор мучил ее, тело трясло мелкой дрожью. Еда была последним, о чем она думала.
– У меня их было две, – осклабился Нильс. – Но я до сих пор жив. А вот ты помрешь, если нихрена жрать не будешь.
Он хотел было подняться, но девушка выбросила вверх руку, вцепилась ему в рукав кожаной куртки.
– Не уходи, Нильс, расскажи мне все! Хватит этих недомолвок. Если бы все говорили… Она бы не…
Новый спазм в горле заставил ее умолкнуть.
– Ладно, только не реви, девка, не терплю.
И присел рядом. Луиза всмотрелась в его суровое лицо. Он по-прежнему заплетал длинные волосы в воинские косицы, перевязанные кожаными ремешками, хотя местные посмеивались над этим северным обычаем. Ему было откровенно начхать, что о нем болтали.
Сложно было назвать истинный возраст Нильса: в зависимости от того, насколько он бывал хмур, ему можно было дать от тридцати до сорока зим. Сказывались еще щетина, грязь, забившаяся в морщины у крыльев заостренного носа и на лбу, и железный оскал. Мужчина ожесточенно хрустел костяшками пальцев и смотрел прямо перед собой.
– Мы в осаде, – начал он. – Борислав стоит у подножья Косой Скалы и требует голову убийцы Чайки. Наши… Выжившие перегрызлись между собой напрочь, их сдержал только Алонсо. Достал свой кнут и давай крушить направо и налево. Ну, его и признали.
– Сколько я провалялась без сознания? – ужаснулась Луиза.
– Не так уж и много.
– Они злы на меня?
– Я ж говорю, перегрызлись, – рявкнул Нильс. – Думаешь, из-за чего? Дура. Они бы сами отдали его Дону на блюдце за все то, что он наворотил, если бы ты не полезла вершить самосуд!
– Я никогда никого не судила и не стану впредь. Я буду казнить, – медленно ответила Луиза.
– Ишь ты, – сказал, как сплюнул. – Но все равно непонятно, чего ты добиваешься. Куда ты идешь, чего хочешь, если тебе не нужны ни мужики, ни тряпки, ни деньги? Даже собственная шкура не дорога? Ты какая-то… блаженная, что ли? Может, тебя роняли? А?
– Мать хотела задушить меня в колыбельке, если это считается. А чего я хочу? Хотела… Я всегда хотела быть кому-то нужной. Хоть немного. Прибивалась куда могла, как бездомная шавка. И сейчас, чую, снова получу пинка. – Луиза оскалилась в кривой, но широкой улыбке.