Вендель мерил пространство между Луизой и Хорхе шагами, поочередно обращаясь то к ней, то к нему, но по лицу иберийца было ясно, что он не понимает ни слова, а лишь выжидает момента, чтобы заговорить.
– А наша матушка, тогда еще совсем девчонка, стояла в тени ив и ждала, пока та не перестанет биться и не всплывет посреди пруда с лилиями, как мертвая рыбка. Только тогда она раскрыла свой лживый рот пошире и завизжала.
– Мне известно, что она считает себя виновной в смерти тети Эрнесты. – Лу покачала головой, пытаясь скрыть, как ошеломил ее рассказ брата. – Но тебя там не было! И слуги…
Хорхе оборвал ее речь.
– Escuchame, comandante. Es de cargo de armas del norte.
Вендель кивнул, и Хорхе принялся быстро бормотать, склонившись к его уху. Пальцы Венделя потирали и сдавливали переносицу, будто он, вслушиваясь в порывистую речь бандита, снова и снова выправлял старый перелом, а прищуренные глаза смотрели в пространство.
Хорхе, в отличие от других людей брата, был скуп на жесты. Его пальцы покоились на массивной серебряной пряжке портупеи, но беспокойный взгляд черных глаз перескакивал с предмета на предмет, то и дело возвращаясь к Луизе, словно она могла подслушать их разговор и кому-то передать услышанное. В раздражении девушка всплеснула руками и отвернулась. В глухом шепоте иберийца ей удалось разобрать только отдельные слова вроде «крысы», «поле», «хижина» – и еще почему-то «чеснок», – но она могла и ошибиться.
Когда Хорхе закончил речь, Вендель, не задумываясь, ответил тремя короткими фразами-приказами и перечислил несколько имен своих людей. По тону Хорхе Луиза поняла, что ответ тому не понравился и он стал возражать. Если бы только знать иберийский и понимать, к чему все эти «musquetones» и «emboscada»! Блокнот, куда она выписывала новые слова, как назло, остался дома под подушкой. Тем временем Вендель прервал Хорхе, и на этот раз ему потребовалось еще меньше слов. Бандит коротко кивнул, тряхнув копной угольных кудрей, вскочил на коня и галопом понесся к городу.
Внезапно Луиза поняла, что брат удерживает власть не столько силой или слухами о своей хитрости и жестокости, сколько огромным весом тех немногих слов, что он говорил своим людям.
«Он так похож на отца», – вновь подумалось девушке, и от этой мысли ей стало очень неуютно. К тому же ей вовсе не хотелось, чтобы Вендель возобновил разговор о родителях. Пусть вся эта взаимная ненависть и грязь прошлого остается в Виндхунде, в Кантабрии, подальше от нее. А они построят новое будущее здесь и сейчас.
– Поедем в город? – окликнула девушка Венделя; тот стоял неподвижно, устало прикрыв глаза.
– Да, пожалуй. Но я хочу закончить рассказ, чтобы больше никогда к нему не возвращаться.
– Давай просто забудем обо всем этом! Будто и не было вовсе! Оставим отцам их грехи и пойдем дальше, свободные от них, – выпалила девушка. – Я не желаю ничего знать!
– Это нужно мне, – твердо ответил Вендель, осторожно снимая ее цепкую руку со своего рукава. – Рассказать, чтобы забыть.
И Луиза отступила.
– Ты сказала, что я ничего из произошедшего не видел, – продолжил он рассказ, будто и не прерываясь. – Но иногда не нужно видеть, чтобы знать наверняка. Все знали, как завидовала Эмилия старшей сестре, как с раннего детства тяготилась жизнью в ее идеальной тени. А когда Эрнесту сосватали за герцога – и вовсе ее возненавидела. В одном только я не уверен, что было сильнее в сердце Эмилии – одержимость Фердинандом или желание отобрать у сестры все, что делало ту счастливой.
Вендель вел повествование так гладко, будто уже сотни раз проговаривал его в мыслях.
– Она не толкала ее в омут, но отказ в помощи бывает хуже ножа в спину. Когда траур кончился, Фердинанд был вынужден просить руки младшей дочери. Когда той исполнилось семнадцать, они обвенчались. Фердинанд бывал в Виндхунде редко – его карьера в Коллегии шла в гору, но Эмилия оказалась плодовитой и родила ему троих сыновей в надежде привязать к себе и дому, – тут Вендель неприятно усмехнулся. – Четвертым ребенком была ты – и ты заставила нашу мать пожалеть обо всем.
Он свистом подозвал коня и стал между делом проверять седельные сумки, будто рассказывал скабрезную сплетню о жене алькальда, а не о собственных родителях.
– Отец действительно стал чаще оставаться дома, несмотря на высокий пост. Ведь чем больше ты становилась, тем сильнее проявлялось сходство с его милой Эрнестой. Нет, не совсем так. Ты выглядела в точности, как выглядели бы ее дети от него: ее волосы и его глаза. Эмилия сделалась забывчивой и нервной. То ласкала детей, то в слезах убегала от нас и запиралась у себя; то висла на отце, как простая прачка на своем любовнике, то осыпала его проклятиями на глазах у всех. Антуан еще больше привязался к матери и повсюду ходил за ней, а Клемент проводил все время с книгами, но я слышал, как он хныкал в своей комнате.