Позже, гораздо позже ее настиг едкий стыд. Она даже не знала, сколько времени просидела у резервуара на крыше, куда принесли ее ноги. Положив подбородок на острые колени, она в оцепенении наблюдала, как на горизонте истончается ночь. Последняя сигарета осталась валяться в лужице воды, куда упала из непослушных пальцев, совершенно испорченная и бесполезная.
Со стороны люка послышались глухие шаги.
– Ассистентка из тебя – паршивей некуда, – сообщил доктор Пита, с кряхтением присаживаясь рядом. – Пришлось заканчивать все одному.
Чайка с трудом подавила желание поведать ему, куда он может отправиться и чем там заняться наедине с собой. Вместо этого она отвернулась и сцепила на щиколотках озябшие пальцы.
– Но мы могли бы… – Голос доктора сделался вкрадчивым и хриплым. – Ты могла бы загладить вину. Своими неловкими пальчиками, что скажешь?
Жизель всегда страшилась непрошеных прикосновений, а потому намерение дотронуться ощутила раньше, чем саму руку. Она отшатнулась так резко, что повалилась на бок. Еще пара секунд ей потребовалась, чтобы вскочить на ноги и метнуться к краю крыши. Мелькнула мысль – нет ножа.
– Идиотка. – Тон мужчины был равнодушным, но унижение отпечаталось на лице, как пощечина. – Можно подумать, на это место нет других желающих.
Он криво усмехнулся, встал и одернул жилет.
– Но я человек великодушный, так что можешь доработать до вечера. И не забудь отмыть пол в операционной.
Когда он ушел, девушка закрыла глаза и горько улыбнулась. Иногда Чайке даже нравилось, когда сомнения разрешал случай.
Она не спала около полутора суток, и эйфория, пережитая на рассвете, сменилась отупением. Двигаясь между кроватей с мешком для грязного постельного белья, Жизель чувствовала, будто бредет сквозь водную толщу: мимо нее проплывают пациенты, а шторы на распахнутых окнах колышутся точь-в-точь как водоросли.
Обе дневные сестры уже знали об ее увольнении. Сложно сказать, сочувствовали они или посмеивались, ведь они не знали кантабрийского, а сама Чайка не стремилась завязать приятельские отношения. Но если им нравится, чтобы доктор зажимал их в кладовой, то пусть остаются в его обществе.
Ее мысли ходили по кругу, цепляясь одна за другую: нужно было поменять деньги, заплатить за комнату, купить билет на дилижанс. За лечение Павла тоже нужно заплатить, хоть на месяц вперед. Где в этой дыре сменять гульдены? До сих пор ей так и не удалось это выяснить. Хандра стянула лицо Чайки в хмурую гримасу: такая нелепица – иметь кучу денег и не мочь ими воспользоваться!
Из задумчивости ее вывела одна из дневных сестер, та, что помоложе. Потянула за рукав и кивнула на дверь, выкрашенную желтой краской. В той палате людей Дона содержали в особом комфорте и опекали как могли. Шутка ли – одна эта палата помогала доктору держать цены для небогатых жителей Сан-Мора в узде. Сейчас там был только один пациент, и Чайке вовсе не хотелось идти и менять ему бинты: видеть, как лопаются и снова покрываются ломкой коркой волдыри, как здоровая рука пытается нащупать уже не существующую кисть. Ее передернуло.
С другой стороны, Жизель хотела выпить последний день в больнице до капли, не убегая и не ленясь, поэтому она послушно засеменила на перевязку вслед за сестрой.
Разумеется, это не было уловкой или хитро подстроенной ловушкой. Но, когда за Чайкой закрылась дверь, она будто услышала щелчок мышеловки – возле кровати с начисто перевязанным мужчиной стоял Борислав Милошевич. Его суровая физиономия в обрамлении франтовских темных бакенбард нечасто мелькала на первых полосах газет, но у Чайки была цепкая память на лица. Выглядел герр Милошевич так, будто и эта палата, и больница, и весь город были у него в кармане.
Дон.
Вторая сестра так и не зашла в палату, и Жизель осталась наедине с опаснейшим человеком в Сан-Мора. В девушке тут же проснулся инстинкт столичного отребья – надо бежать, пока не успели рассмотреть твоего лица, уличить в содеянном и поднять за шиворот над землей.
«Не бейте, дядя! Не бейте!..»
Чайка отогнала воспоминание. Нет, они встретились не в сыром переулке, а в палате тяжелобольного, и мешковатая серая униформа с чепцом и фартуком делала ее практически безликой. Он не мог знать, что она причастна к похищению его оружия, денег и делового партнера. К такому выводу она успела прийти за считаные секунды, пока Борислав не оторвал взгляд от увечий своего подчиненного и не обратил внимание на нее.
– Это вы говорите по-кантабрийски? – заговорил он густым, но хрипловатым басом. – Мне никто не может объяснить, что случилось с Пером.