Луиза неловко протиснулась сквозь редкую решетку под перилами и втянула себя на помост, благо он был невысоким.
– Слышь, ты, дай уже пожрать этой псине…
Опасаясь скрипа, девушка мучительно медленно приблизилась к оконному проему, не защищенному ни стеклом, ни даже бычьим пузырем, и прижалась спиной к теплым доскам под ним. Дыхание ее было чересчур громким, в боку кололо.
– Вот сам и дай.
Она закрыла глаза и вся обратилась в слух, даже не почувствовав, как несколько муравьев пробежали по ее изодранным пальцам.
– Да пусть уже подохнет, еще ведро за ним выносить! На кой он нам сдался?
– Не трещи, он и так почти загнулся, не встает второй день.
– Будто это нам помешает привязать его дохлого к рельсам!
– Вот и стереги их в одиночку! Кто с тобой вонь от мертвяка терпеть будет, ума палата!
– Заткнулись оба! – лениво рявкнул кто-то, до того молчавший.
– Закрой поддувало, падаль.
– Теодор велел, чтоб он живой был… – Икота задавила его, и он умолк.
– Да где он… – Шаги, скрип дверей. – Нет его здесь! А кто здесь – трепать не станет.
Пока Луиза недоумевала, отчего Теодор желал собаке страшной смерти под поездом, Крысы продолжали перебранку, из которой навряд ли можно было извлечь хоть крупицу смысла и пользы. Судя по голосам, их в бараке было пятеро. Алонсо ошибся. Отчетливо слышался перестук костяных кубиков в деревянном стакане и утробное бульканье питья в глотках. Лу сильно сомневалась, что это вода.
Прошло еще несколько минут, кто-то из бандитов поднялся на ноги и нетвердой походкой направился к невидимой двери. Та взвизгнула несмазанными петлями совсем недалеко от Луизы. Девушка распахнула глаза и еще сильнее вжалась спиной в доски под окном, заметив, как поднимается из кустарника серое дуло карабина, направляемое кем-то из людей Венделя.
Нет, нет! Еще не время, она ничего не узнала!
Но опасность оказалась ложной – с веселым свистом некто за углом лязгнул пряжкой и принялся беззаботно отливать излишки вина прямо с балкона в сиреневые цветы. Когда стало ясно, что ей ничего не угрожает, Луиза осторожно огляделась и, приметив щель в стене ниже уровня окна, все так же на четвереньках двинулась к ней, чтобы разглядеть происходящее внутри.
Тем временем изрядно пьяный бандит вернулся к товарищам. Звук шагов говорил за него – мужчину качало из стороны в сторону. Отчего-то это вызвало среди Крыс переполох.
– Ну ты это, осторожней! Полетать вздумал?!
– Эээ!..
– Убери грабли, я держусь!
Кто-то глухо застонал, будто был болен. Неужели их все же шестеро?
– А-а!.. Пусть заткнется! Тиль, плесни ему баланды в миску.
– Чего, мне его с ложки кормить?.. – Звук смачного плевка. – У него же там все в крошево.
«Они хотят убить на рельсах человека, – поняла Луиза. – Пленника, над которым издеваются».
– А пусть он жрет, как собака! – Общий смех. – Бешеная псина и есть. Будешь жрать, а?! Плешивый беззубый кобель, тьфу.
«Быть не может! – беззвучно ахнула она, в одно мгновение покрываясь испариной. – Неужели он?»
Шваркнула об пол какая-то посудина, расплескивая содержимое. Луиза поторопилась к щели, чтобы убедиться во всем наверняка. Троица бандитов бесшумно двигалась следом, не спуская с нее глаз, не сводя прицелов. Пускай!
Ей пришлось лечь на живот, чтобы приникнуть лицом к отверстию в стене. Поначалу она не могла разобрать, кто где, да и массивные ящики мешали обзору, но вскоре разглядела отвратительную картину: трое мужчин в повязках стояли полукругом и гоготали, пока четвертый за светлые растрепанные волосы окунал в оловянную миску лежащего на полу человека. Тот был привязан к стене за шею висельным узлом, и веревка душила его, натягиваясь. Пленник глухо рычал и захлебывался, но связанные за спиной руки лишали его возможности сопротивляться.
Всего на мгновение мучитель приподнял голову человека над миской, чтобы тот не задохнулся слишком быстро, но Луизе хватило этого мгновения, чтобы узнать искаженное болью лицо с глазами, полными бессильной ненависти.
– Жри, псина, жри!..
«Нильс!»
Луиза была достаточно честна с собой, чтобы понимать: она надеялась увидеть не его. Но представлять Олле на месте Нильса было еще ужаснее и постыднее.
Страх и отвращение перед повадками бывшего каторжника вдруг отошли на второй план, как стало неважным пристальное внимание людей брата к каждому ее движению.