Тем временем у него страшно затекли ноги от сидения в непривычной позе, но Андерсен и помыслить не смел, чтобы ее сменить: собственный комфорт казался чем-то совершенно незначительным по сравнению с тем, что решалось в разговоре между его патроном и императрицей Оолонга. Решалась история, и это опьяняло.
– Я хочу предложить вам выход к Межбрежному морю. Тысячи гектаров плодородной земли. Промышленность, равной которой нет в мире. Я хочу предложить вам свою страну.
– Полагаю, ваша невестка и сын будут против, не так ли? Да и какой вам с этого прок? – Голос за ширмой звучал почти весело. Видимо, Юэлян ожидала чего-то подобного и теперь развлекалась, возражая. – И, что самое главное, зачем это мне?
Герцог растянул губы в жутковатом подобии улыбки. Он был готов ко всему, что ему скажут.
– Вы станете независимы от императора. У вас появится своя армия, а не эта жалкая кучка стражников, которых вы берете с собой повсюду, опасаясь за редкие часы свободы. Причем вам не придется для этого вершить переворот – малой кровью вы получите то, чего не смогли добиться поколения правителей Оолонга более века тому назад. Вы ведь изучали историю?
– Что значит – малой кровью? – Юэлян проигнорировала его вопрос.
– С моей помощью интервенция пройдет как раскаленное шило сквозь масло. – Герцог понизил голос, будто в этом была нужда. – Я знаю, какие форпосты охраняются хуже других, знаю расположение всех военных заводов и фабрик. Мне знакомы абсолютно все шаги, которые предпринял покойный президент для укрепления мощи Кантабрии. Я знаю, кто в данный момент дергает за веревочки, и смогу поставить страну на колени менее чем за месяц. И стану вашим наместником.
– Что помешало вам сделать это самому?
– Отсутствие поддержки со стороны моих прежних союзников, – отчеканил герцог.
Фердинанд Спегельраф не мог не предвидеть этого вопроса. Более того, он не раз задавал себе его сам.
– Что мешает мне позвать сейчас жалкую кучку стражников, заточить вас в застенках своего дворца и пытать, пока вы не выдадите все, что знаете? Уверяю, даже мои горничные могут быть весьма изобретательны в искусстве допроса. Помнится, у одной воровки, что таскала за пазухой золотые нити, сошли все ногти, а пальцы почернели, как у трупа. Да и говорить она перестала вовсе. Так назовите мне хоть одну причину, по которой я должна оставить вас при себе?
– Война, ваше императорское величество, подобна переменчивому течению. Тот путь, что предлагаю я, еще более извилист. Я могу указать его начало, но в дальнейшем решения придется принимать на ходу. – Герцог слегка пожал плечами, будто они обсуждали шахматную партию. – Даже под пытками я не смогу предугадать развитие событий детально.
– Разумно, – обронила императрица и умолкла. – Я хочу взглянуть на ваши лица, – через какое-то время решилась она.
После этих слов переводчица поднялась с колен, изящно придерживая юбку, и вновь скрылась за ширмой. Раздался шорох шнура и механический скрип. Поначалу Юстас не заметил никаких изменений, но спустя несколько мгновений разглядел, что из левой стенной панели выдвинулось зеркало. Озадаченный, он покрутил головой и понял: весь кабинет пронизан системой скрытых зеркал, которые вывернулись из своих ниш, чтобы императрица могла видеть просителей, не выходя из укрытия.
«До чего же она запугана, – невпопад подумалось ассистенту герцога. – Вряд ли все эти манипуляции продиктованы только местным этикетом».
И тут, под каким-то немыслимым углом, в самом конце зеркального коридора, в узком, как лезвие косы, лоскуте он увидел ее белое лицо. На вкус Юстаса, она не была так сказочно красива, как он привык слышать. Не слишком выразительные черты и правда придавали ей сходство с полной луной, на диске которой кто-то красной и черной тушью наметил женский образ. Она отражалась в полуанфас: вишневые губы поджаты, в темных глазах ничего, кроме тревоги. На месте сбритых бровей значились лишь красные точки, так что сложно было понять, хмурится ли Юэлян. Еще пара секунд – и все исчезло, зеркала вернулись в свои ножны, захлопнулись деревянные панели.
Покосившись на герцога, Юстас осознал, что тот не видел императрицу. От этого у Андерсена возникло ощущение, будто он совершил нечто запретное, непристойное. В то же время неожиданно для самого себя Юстас понял, что Фердинанд Спегельраф проиграет. Слишком он нелюбопытен, закостенел. Именно отсутствие гибкости и непоколебимая уверенность в своей правоте подводили его раньше – в чужой стране они его сокрушат.