Они медленно пошли вместе.
— Что будешь делать, когда уйдешь на пенсию? — спросил его Мартин.
— Мне пенсия не нужна, Мартин. Боюсь я пенсии. Она станет для меня концом жизни. Пока я жив, буду работать.
— Но ведь она, как говорится, заслуженный отдых.
— Пенсия для меня что топор. Она подходит, чтобы обрубить корни жизни.
— Но ведь осень все равно придет, опадут листья с ветвей.
— Голая ветка грустит, что нет сил, мучается, что нет листьев. Но не стремитесь срубить ее!
— Я говорю в принципе, дядя Георгий. Ты ведь еще молодой.
— Если я встаю рано, не имея на то причины, то знаю, насколько я молод. А ты подумал о предложении?
— Подумал.
— Будь здоров!
Улыбаясь, Мартин шел к своей комнате.
— Эй, влюбленный, не проходи мимо обреченных женоненавистников! — догнал его Петр. — Рассказывай, что было вчера вечером…
— Не заглядывай в чужой двор, — засмеялся Мартин.
— Вот-вот! Так и с другими у меня бывало. Клянутся в дружбе, пока не станут рабами какой-нибудь женщины, а потом обо всем забывают. Скажи хотя бы, откуда она и кем работает, чтобы знать, станешь ли ты искать для нее работу здесь или уедешь с ней куда-то.
— Живет она в Софии, приехала в гости к своей тете, а кем работает — не знаю. Не дошли до подробностей.
Клуб был полон людей. Пионеры проворно поднялись на сцену, поднесли цветы и повязали алые галстуки ветеранам, занявшим места в президиуме. Секретарь комсомольской организации обратился к дяде Георгию с просьбой поделиться воспоминаниями.
— Это живая история партии в нашем крае, — прошептал Мартин девушке.
— Молодежи нужна музыка, а не воспоминания, — вяло ответила она.
— Воспоминания — это великое наше наследства, — продолжал Мартин.
— Надоело мне это наследство! — Девушка повернула голову в ту сторону, где длинноволосый, пестро одетый парень пошел к выходу, нагнувшись, чтобы не мешать людям. — Вот оно, наследство, — указала она на парня.
— Таким длинноволосым, может быть, лучше и уйти, — сказал Мартин. — Витрина безвкусицы!
— Почему? А разве крупные партийные деятели в свое время не носили бород и длинных волос?
Мартин посмотрел на нее с удивлением:
— Но что они носили под волосами и в своих сердцах?
Она не ответила. Воспоминания дяди Георгия она слушала рассеянно.
А он говорил спокойно, как будто речь шла вовсе не о том, отчего побелели его волосы.
— Я немного увлекся, но расскажу вам о командире нашей боевой группы. Он работал стрелочником на станции.
— Старому человеку дай слово, он и остановиться не может, — с досадой проговорила девушка.
Мартин не понял, кому предназначались эти слова. Или это были ее мысли вслух? Мурашки поползли у него по коже. Что представляет собой та, которая сидит возле него?
Он знал, кто такой этот стрелочник, о котором начал рассказывать дядя Георгий. Дома на столике под его портретом лежит семейный альбом.
Дядя Георгий продолжал:
— Процесс привлек всеобщее внимание в городе и районе. Пахари и землекопы, обходчики и машинисты пришли защищать стрелочника. Зал суда оказался мал, чтобы вместить их всех. Когда фашистский прокурор произносил свою обвинительную речь и через каждые два слова говорил о смертном приговоре, в зал протиснулся старший жандарм. Осклабившись, он подал записку прокурору. Во время паузы между словами прокурор прочел записку. Жандарм поспешил сказать ему: «Дочь! Поздравляю!» Прокурор продолжил свою речь, пропитанную жаждой смерти…
Девушка вдруг захотела, чтобы они вышли. Почему? Устала. Воздух в небольшом зале тяжелый, плохо влияет на нее. Слова о воздухе ударили Мартина в самое сердце. Он хотел ответить ей, что воздух этого зала — это воздух воспоминаний. Таким же воздухом дышал стрелочник во время того процесса, прежде чем встал перед дулами винтовок. Стрелочник был его отцом.
Мартин не раз слушал эти воспоминания дяди Георгия, но всегда, когда тот начинал рассказывать, он как будто слышал их впервые. И каждый раз думал о девочке, родившейся в тот самый день, когда был произнесен смертный приговор его отцу. Ведь и с этой девушкой они ровесники. Мартин родился за двадцать дней до вынесения приговора. Это она? Знала ли она, кем был ее отец? Возможно, ей сказали. Скорее всего, ее мать ей сказала. Но Мартин был уверен, что ей не сказали главного — что ее отец жаждал смертного приговора стрелочнику. Он хотел этого алчно, злобно, в опьянении произнося обвинительный приговор именно в тот день, когда у него родилась дочь.
Девушка встала, а вместе с ней и Мартин. Дядя Георгий уже заканчивал. Мартин знал, чем он завершит свои воспоминания. Знал, что на глазах у него появятся слезы, которые он вытрет обратной стороной ладони, как вытирают вспотевший лоб.