- Ме-ее.
- Да. А потом уже шкуру сымем и всё остальное разберем... А пока разделываем, другую подвешиваем, чтоб кровь с неё спускалася... Это быстро получается. Раз и все.
- Видишь? Всё просто: раз и все.
- Ме… х…х…
- Так, значит…»
Авдотью Иван Никифорович взял в дом из жалости. Как померла у ней мамка, осталась Авдотья одна бедовать. Ну и пригрел Иван Никифорович никому ненужную нескладную девчушку, чтоб по хозяйству помощь была: подать, убрать, приготовить. Еще Софья Павловна покойница жива была. Поначалу не шибко у Авдотьи складывалось: то посуду побьет, то приготовит так, что на собаку плеснешь – шерсть облезет, то не дозовешься её, то не прогонишь. Но со временем все, что называется, наладилось, прижилась сиротка: округлилась, вытянулась, похорошела.
- А выходи-ка ты за меня, Авдотьюшка, замуж… - хрипло проворковал Иван Никифорович, с силой прижимая к себе девичье тело. – Все тебе достанется. Все отдам. Ничего не пожалею.
- Да как же так, Иван Никифорович?! Как можно? А сыны ваши? А сродственники? А…
- У них своя жизнь… ничего им не оставлю… только и умеют, что деньги клянчить, да проматывать их по ресторациям… всё тебе… а я… хозяйкой моей будешь…в золото одену, в шелка, в бархат узорчатый… хочешь шубу соболью, хочешь? – Будет тебе шуба… всем шубам шуба…
- Не хочу я … не нужно мне шубы… отпустите меня, Иван Никифорович… пожалуйста… стыдно так… нехорошо… не по-людски…
Авдотья изо всех сил упиралась руками в грудь Ивану, пытаясь отстраниться. Хотела вывернуться и убежать, но куда там. Иван держал крепко, а силы у него в руках не меренно, даром, что постарел и обрюзг.
- Девка ты ладная, а я – мужик: крепкий, самостоятельный, при средствах, что тут стыдного?
- Иван Никифорович, миленький, вы же совсем старенький…
- Эт ничего! Борозды не спортю, не боись! Все будет хорошо, Авдотьюшка. Я еще крепкий. Дай я тебя расцелую, милая!
- Не надо, я не хочу, не надо!!! Нельзя так! Вы ж мне заместо батьки всегда… ну, я же не люблю вас, прости Господи! Пусти, Иван! Пусти…
- Стерпится-слюбится… перемелется… полюбишь…
Руки Ивана жили сами по себе, мяли ладные ягодицы, хватали за бока, гладили по спине, крепко держали голову за запотылок, пока губы тянутся к лебединой шее. Запах девичьего тела кружил голову почище хмеля, пахло от неё одуряюще: молодостью, сладостью, весной.
«- Ме-ее.
- Эту, значит. Ну, вот. Положили животину. Кладите, значит. Вот так. Ага. Счас свяжем. Ага. Тяперича - голову назад, и вот здеся рукой, попридержать маленько. Вот. Готово. Теперь ножом по горлу, значит, надрезая тута на шее и возле ушей, значит. Давайте, чего тут, не мучьте животину. По голове погладьте. Погладьте, погладьте.»
- Что же вы делаете… - с мукой в голосе закричала Авдотья.
- Молчи… молчи… всё тебе отдам… всё…
- Да не нужно мне от вас ничего! пустите! кричать буду!!!
- Кричи! Или молчи! Мне всё равно! Все равно моя ты! Авдотьюшка!!!
Иван Никифорович, распалившись, одним движением разорвал на Авдотье обе рубахи, жадно впился губами в рот, прижался, навалился всем телом, сдавил лапищей мягкую грудь, терзая плоть и нашаривая сосок. Его поцелуи жгли как угли, борода царапала кожу, как репейник. Дыхание потяжелело, глаза покраснели, член встал колом в штанах.
Иван озверел, резко развернул Авдотью тылом к себе, заставил ее встать на колени, задрал юбки, придавил девичье тело, с удовольствием помял широкую белую задницу, с силой пролез рукой в сокровенное место, мимолетно удивился сухости её, разжал и развел в стороны сдвинутые бедра девушки и стал пристраивать свой напряженный уд к волосатому лону.
Авдотья выла в голос, рыдала и пыталась уползти от озверевшего Ивана Никифоровича.
- Замолчи! – прикрикнул на неё Иван. – Завтра в церкву пойдём, обвенчаемся.
- Не хочу-у-у! За что-о-о?! Что я вам такого сделала-а-а? Отпустите меня-я-я за ради Христа-а-а!
«- Ме-ее.
- Вот. Теперя режьте. Не бойтесь. Нож острый. Раз и все. И эта. Увереннее. Твердой рукой. Ну-ка стой!
- Ме-ее.
- Раз. Видите, господин, засыпает, барашка?! Раз. Вот! Счас кровь вытечет из неё и все.»
- Не на-а-а-до-о-о!!!
Луна заглядывала в окна, проливая свой свет и разгоняя сумрак. В неверных красноватых отблесках лунного света Ивану Никифоровичу мерещилось. Явилась ему Софья Павловна, такой, какой была в последний год своей жизни: высохшей, морщинистой, пожелтевшей, с редкими, тусклыми волосами и большими печальными глазами на изможденном болезнью лике. Явилась и посмотрела на Ивана: строго, осуждающе, поджав тонкие синие губы и покачивая недовольно головой.