«- Господи! – воскликнул Иван Никифорович внутри себя. – Спаси и сохрани! Что за дичь я творю?! Не ведаю, помилуй мя, Господи… Спаси и сохрани!»
Уд его тут же сморщился и опал. Иван Никифорович огляделся, перекрестился, перекрестил обнаженную попу Авдотьи, сплюнул в сердцах, прикрыл подолом сиё непотребство, с сожалением оглядел девушку напоследок, с трудом натянул штаны на свой зад и поднялся.
- Прости меня, дочка… нашло что-то… прости…
- У-уу… - выла Авдотья. – У-уу…
- Прости… чуть было в грех не вошел… да Господь сберег… прости…
- У-уу…
- Поднимайся… хватит слезами дом заливать… уберег нас с тобой Господь…
- У-уу… Он… всё видит… всё… - сбивчивой скороговоркой провыла Авдотья, комкая разорванную рубаху на груди.
- А то как же! Видит Господь! Видит, конечно… поднимайся, чего на полу сидеть… простудишься… да и прости меня за Христа Ради…
Иван Никифорович успокаивающе попытался погладить девушку по голове. Авдотья дернулась, отстранилась, зыркнула гневно зареванными глазами на Ивана и зло бросила ему в лицо:
- Бог простит!
- А ты? Ты – простишь? Прости… дурак я старый, ополоумел совсем…
Авдотья молчала, мрачно и шумно сопела, сидя на коленях и прижимая к груди расползающуюся ткань, она была в этот момент на диво красива, желанна и женственна.
- Замуж за меня пойдешь? – глухо спросил Иван Никифорович, опустив дурную голову вниз.
- Нет! Ни за что! Никогда! – с надрывом выкрикнула растрепанная и заплаканная девушка.
- Ну, тогда - прости… и… не бросай меня одного… тут… не уходи… я больше не буду… я…
Позже, лежа на кровати, Иван Никифорович молился и плакал, выл и рычал в подушку, кусал пальцы, сжатые в кулак, а перед глазами его стояла Авдотья в разорванной рубахе, с искусанными до крови губами, в ярости кричащая:
- Бог простит!
- Прости, Господи, - взмолился Иван Никифорович и, обессиленный, заснул.
«- Все, я сказала!
Ладно, Всеясказало, ладно. Сказала и сказала, чего на понос-то исходить?
По потолку побежали трещины, легко оформились в крылья и клюв. Клюв проартикулировал «пи*дец тебе, старый». В полной тишине и извести.
- Прости, Господи.
Из трещин сформировался желтый глаз. Глаз с любопытством , не моргая уставился на Ивана.
- Ты, птичка, не того… лети, дура такая, на поле бранное, собирай там свою жатву.
Желтизна стала наливаться багровым сумраком.
- А как такое? такое, вообще, бывает?
Клюв снова проартикулировал. И снова в тишине, полной, как женщина в возрасте, и усталой до обреченности, но полной тихой радостью. Как без радости в таком возрасте? Никак.
- То есть, бывает…. понятно…
Сумрак стал окончательно багровым и стал вытекать из трещин.
- Знаешь, птица, чем колдунство отличается от волшебства? Не знаешь. А хочешь узнать?
Как безмолвие может быть таким выразительным? Как!?
- А не скажу я тебе… хотя волшебство происходит в человеке из детства, из самой непредсказуемости его бытия без любви...
Багровые капли сумрака стали падать с беленого потолка, оставляя в воздухе шипящую полоску. Падали и растворялись в воздухе, не долетая до пола. Словно пробки из-под шампанского.
- Весело живешь, птица. Вот что, сделаю я ремонт в доме, и чтоб духа твово не было… исчезнешь ты в небытие, как и не было. А из перьев твоих подушку набью. Чтоб спать было сладко. И оберег вышью скандинавской гладью и славянской вязью.
Желтый глаз сверкнул печалью, капнул чистой слезой, слеза слезла с глаза и упала на пол. И началась капель. Частая.
- Где-то был тазик, нужно подставить, пока доски не сгнили. Или, хрен с ними с этими досками?
С потолка лилось. Все лилось: и звуки, и слова, и чушь собачья, и чушь человеческая, а солнце все закатывалось и закатывалось. Мягкое, как газета в рулончиках, и синее, как небо.»
- Попробую еще раз уснуть, - подумал Иван Никифорович во сне. - Может на этот раз приснится что-то хорошее. Хорошо бы.
И уснул.
Эпилог:
К Афиногену Степановичу с возрастом пришло творческое бессилие, а желание осталось. Иногда так случается. Но Афиноген Степанович ничего такого не ждал. Проснулся он однажды утром и почувствовал: всё.
Утро было на редкость гадким, хмарым, а небо низким, шел снег.
Он шел нудно и давно, как марафонец на дистанции, задыхаясь, сыпал и сыпал мелкой и желтоватой крупой под ноги и на головы людям. Где и расползался, словно впитываясь в нутро человека и земли. Скользил тонкими струйками, стекал за воротник, сползал с шуб и капал, капал, капал.
Китайцы, известные древней мудростью цивилизации, наблюдая за природой и ощущая в себе потребность выразить чувства, придумали пытку: простая и холодная капля, капая на голову, постепенно напитывала влагой мозги. Мозги, напитанные влагой, прорастали и человек превращался в дерево, по весне покрываясь свежей листвой, успевая и расцвести и сбросить на землю сухие лепестки, покачать ветвями под ветром, потрясти ими под небом и небу.