… Мой мир ограничивается её лицом.
Лишь я и она. Моё жаркое дыхание. И её – кряхтение и смех, проступающий сквозь сопение.
Я верчусь с ней вокруг своей оси. Мир сливается в один сплошной стробоскопический эффект. В фокусе – одна только девочка, на которой я сосредоточиваю своё внимание. Слежу за руками – своими и чужими – за силой нажатия, дабы не сделать ребёнку больно и дабы не выпустить девочку в свободный полёт, который закончится криками и слезами… но этого не происходит.
Никто из родителей или прочих прохожих – никто из них даже и не подозревает о всей той моей власти, моём могуществе, распространяющимся на весь род людской в лице этих детей. В моём распоряжении на какое-то время оказываются всецело их жизни, я могу распоряжаться тем: раскрутить ли очередную девочку или очередного мальчика и затем их благополучно, постепенно остановившись, опустить на твёрдую землю; или же раскрутить, раскрутиться самому и – расслабить руки… и визжащее детское тельце, некогда такое радостное, выскользнет из моих объятий и полетит куда-нибудь в сторону, по дурацкой траектории, согласованной с центростремительной силой и инерцией, будет калечиться об асфальт, камни и невыкорчеванные пни: ломать кости, деформировать суставы, нещадно рвать кожу и мясо и сотрясать обескураженный мозг. Очевидцы, свидетели всего этого безобразия будут в ошеломлении, раздастся плачь, раздадутся крики, стоны, ругань и возгласы… И эта сцена спонтанности
будет потрясающей. Пугающей. Ввергающей в дрожь. В первую очередь меня. Как все те странные мысли о моём гипотетическом умопомешательстве, которыми я себя порой развлекаю в минуты скуки и задумчивости: сижу в зале на высоком стуле у барной стойки, всё тихо-мирно, играет популярная музыка, источаемая динамиками, подвешенными под потолком; люди покупают сласти, тортики, конфеты и булки, ждут свои заказы; повара, суетясь, муравьями шныряют туда-сюда из кухни в зал с полными руками всегда чего-то разного, запыхавшиеся, уставшие, измотанные той ежедневной беготнёй; и я – сижу, на высоком стуле, за барной стойкой; и смотрю на витрину, шкафчик со стеклянными дверцами, заставленный декоративной посудой и кулинарными книгами; сижу, думаю, размышляю; с пустой головой; но вдруг мелькает – и вот я уже громлю этот шкафчик, разбиваю вдребезги эти дверцы тем высоким стулом, всё рушится, бьётся звенящими осколками; все в страхе и удивлении озираются на меня, шокированные таковым неожиданным потрясением; я же продолжаю сие действо: громлю посуду, громлю полки, дубасю стулом о пол, круша напольную плитку, и та расходится трещинами от моих стараний; я кричу, ору, сумасшедший со стулом, бросаю его в окно, которое разлетается сотнями осколков; хватаю ещё один стул и запускаю его в сторону кассы, уничтожая ту; и она успевает лишь звякнуть, приложившись об пол; никто не осмеливается ко мне подойти; но это и не нужно; ведь я уже, обмякнув, плачу; реву сидя на раскрошенном полу; среди осколков и мусора, разгрома, мною сгенерированного; плачу, стараясь не открывать глаза, дабы не видеть всего того ужаса, что я сотворил; мне не хочется думать, что́ будет дальше; хочется лишь исчезнуть, провалиться сквозь землю от стыда; ссутуленный, на коленях, я вою, всхлипываю, сомкнувши веки, в надежде, что если я ничего не вижу, то и другие не видят со мною вместе; но, увы, это не так; все смотрят и все видят и никто не говорит ни слова, застывшие, знаю, что сюда уже едет бригада «скорой помощи»; для меня; и пытаюсь представить, на какую сумму мне удалось нанести кондитерской ущерб; пытаюсь вообразить, какое впечатление осталось у зрителей, и ужасаюсь от гомонящей, не оставляющей в покое мысли: «Что будет дальше?»… мысли о крахе, о той точке, откуда нет уже возврата в статус кво, олицетворение обречённости и бессилия; я знаю, что этого никогда не случится, по крайней мере в такой неприглядной форме, но мне всё равно страшно; страшно быть пред ликом, предстать пред ним безоружным, ликом абсолютного отчаяния и безнадёжности, когда нет никакой вероятности на реабилитацию собственной персоны пред обществом; очернённый и униженный, пария, коему нет оправдания, прощения, к коему нет сочувствия, жалости и сострадания; единственно лишь недоумение и пересуды, за которыми я сам уже медленно, но стремительно начинаю исчезать; а вместо меня остаются только сплетни и запятнанная репутация, слава помешанного. Идиота и неудачника.