Девушка читает новости, точнее: что-то бубнит – так как ей в рот непрестанно тычутся хуи.
Но надоедает и это: правда, безусловно, есть и развитие к концу тридцатой минуты этого унижения девушки, у которой на щеках, на лбу, в волосах засохли соплеобразные ошмётки, с губ стекает то же, и с подбородка виснут эти ниточки, одежда так же запачкана: вся в подтёках и пятнах – сзади неё становится ещё один голый мужик, срывает с неё блузу, расстёгивает лив (груди у неё отменные), рвёт колготки и трусики и начинает соитие, правда, тоже замазанное при монтаже, так что этот фрагмент не особо занимателен и не заслуживает бурного внимания. Всё этим и кончается.
Продолжаю набираться впечатлений: зоофилия, при которой девушку, стоящую на четвереньках, трахает оголтелый пёс, тряся перед камерой набухшими чёрными яйцами. Кончает в неё, с трудом вынимает надувшийся член, а из актрисы в маске начинает литься эта прозрачная собачья пакость…
Нахожу в скопище сущего содома японские изыски с блевотиной; обнаруживаю различные вариации копрофагии, когда одна девушка садиться на корточки над лицом другой и, тужась, выдавливает из себя коричневый комок, который вторая ловит губами и обсасывает, жуёт, обплёвывает зад подруги этим говном, затем целуется с ней – и видно, с каким трудом они, вонючие., обгаженные, стараются сдержать рвоту. В другом клипе мужчина долбился в жопу партнёрши, из которой непрерывно течёт понос с характерным пердежом… однако меня и это не очень воодушевляет, поэтому я возвращаюсь к самому первому ролику с той нежной троицей, смотрю снова, как они ласкаются и нежатся: от основания пениса в какой-то момент пошёл вверх щекочущий импульс, стремительно продвигаясь к выходу; наконец я понял по ощущениям, что не смогу больше длить момент, не смогу уже сдерживаться, и, не став останавливать этот позыв, сжал тисками член и начал безжалостно его терзать вверх-вниз с круговыми движениями – головку обожгло мгновенным жаром, защипало, волна с дрожью подкатила к самой головке, и, на секунду забывшись от наслаждения, я обильно кончил несколькими тугими толчками, первый из которых был настолько сильным, что струя врезалась мне в подбородок, а что-то попало даже на губы. Пока девушки снова целовались, мажась слюнями, я, обмякнув, сидел, полностью истощённый, с пустой головой, без тени былого желания, опорожнённый; из отверстия в головке всё ещё сочились остатки предстательного сока с белыми зёрнышками и включениями; я не следил за этим, не пытался платком или салфеткой поймать эти струи, всё отринув, всем разумом отдавшись этой эмоции, ощущению… с члена по яичкам текли уже остывшие ручейки семени, капали на уже забрызганный белым пол. Сперма свешивалась и со стола, немного попало на ноутбук… а я, безразличный к этому вычурному беспорядку, просто сижу и пытаюсь сознать себя… уже чистым, облегчившимся разумом; всё ещё держу зажатый в кулаке член, уже начинающий увядать… чувствую кожей свою слизь, вспененную смегму на зачесавшейся ладони. Встаю, натянув трусы, и иду мыться в ванную. Привожу в порядок пол, стул, стол, компьютер… закрываю вкладку сайта, благодарный ему за это освобождение от тревоги и волнений; теперь уже легче, не так отчётливы недавние переживания, потрясения, всё как будто ушло на второй план, поблекло… будто вышло густо с застоявшимся семенем, и напоминанием теперь о всём том экзистенциальном кошмаре служат лишь влажные отпечатки на тряпке и почти рассеявшийся в воздухе запах былого возбуждения.
Гляжу на часы, висящие над кроватью: м-да, целых полтора часа потратить на онанизм… бывает же такое…
… кто-то любит утверждать, что раньше в моде были слёзы, порою кровь; теперь же в моде другие жидкости: сперма и блевотина. Этакий упрёк постмодернизму и в частности Рю Мураками… и хочется этим придурям, ничего не смыслящем в литературе, напомнить в contra о существовании раблезианства и сервантесовского «Хитроумного идальго Дон-Кихота Ламанчского», в котором в одном из фрагментов главный герой и его оруженосец заблёвывают друг друга с ног до головы; а Гаргантюа только и делал, что ссал на людей с высоты своего исполинского роста, а его служанки дрочили ему его огромный хер – мяли пресловутый гульфик. И называется всё это европейским Возрождением: Ренессансом Испании и Франции…