Все было у Василисы – стать, красота, скромность, не было в ней лишь одного – чувства. У иных людей чувство внутри такое горячее и пламенное, что от него кровь кипит в жилах, огонь этот виден даже во взгляде, у других чувство не так бурно кипит внутри, но тоже греет. А у Василисы внутри огня не было совсем, будто лютый холод сковал все ее нутро, и глаза ее от этого сияли голубыми льдинками.
Василий этого не замечал, думал, что дочь излишне строга да серьезна, говорил Иринушке, что это и к лучшему – уж лучше пускай дома по хозяйству хлопочет, чем по задворкам с парнями обжимается! Но Иринушка женским чутьем все чуяла, видела, что с дочерью что-то не так, что ни жалости в ней нет, ни сочувствия, ни любви. Да, Василиса была послушна и примерна, прилежно делала все, что ей скажут, не перечила родителям, не вступала в споры, но при этом она их как будто и не любила. Обычно, молоденькие девчонки бывают привязаны к закадычным подругам, секретничают с ними, шепчутся при встрече, но Василиса и с подругами не водилась, все время была одна. Даже когда Василий разрешил дочери ходить на вечорки да на посиделки, Василиса, скромно улыбнувшись, ответила, что ей не хочется.
– Кабы не засиделась дочка в девках с таким-то характером! – вздохнула Иринушка на ухо мужу.
– Да что ты, женка! – шепнул он в ответ. – Ей всего-то семнадцать годков! И хорошо, что по вечоркам не бегает! Это, знаешь ли, ни к чему хорошему порой не приводит!
Василий цокнул языком и покачал головой, укоризненно взглянув на жену, залившуюся румянцем. В это время Василиса, как обычно, подошла поцеловать мать с отцом перед сном. Ложилась она рано, сразу после ужина уходила в свою комнатку и велела ее до утра не тревожить. Вставала девушка тоже раньше всех и к тому времени, как поднималась Иринушка, она уже успевала переделать кучу дел по дому.
– Ты моя умница! Опять все за меня сделала: и скотину накормила, и хлеб испекла! Золотце ты мое!
Иринушка всякий раз обнимала дочь, целовала ее бледные щеки, гладила волосы. Василиса ловко уворачивалась от материнских объятий, ссылаясь на то, что руки ее в муке или в мыле, улыбалась Иринушке, но при этом взгляд ее был холодный и отчужденный. Иринушка все это подмечала, все видела, материнское сердце чуяло неладное, но до поры до времени женщина гнала прочь переживания, утешая себя тем, что у Василисы такой характер от природы, а не от того, что она ее в детстве опоила ведьминым зельем…
Все в семье Иринушки и Василия было ровно да гладко. Так в их доме было хорошо, что не хотелось этот мир и порядок рушить, вот Иринушка и закрывала глаза на многое, даже на то, что вызывало у нее явное беспокойство. Меньше знаешь – крепче спишь. И все же однажды произошло нечто такое, после чего выдуманный мир Иринушки чуть было не рухнул.
Как-то летом, засидевшись допоздна за шитьем, Иринушка почувствовала себя плохо – то ли от духоты, то ли от усталости. Она вышла на улицу и присела на крыльцо подышать воздухом. Ночь стояла тихая и безоблачная, в темном небе висели звезды, яркий месяц сверкал холодным светом, серебря крышы спящей деревни. Иринушка наслаждалась прохладой, опустив ноги во влажную от росы траву. Прислонив голову к деревянным перилам, она прикрыла глаза и задремала. И тут, сквозь сон, до нее донесся шум – где-то совсем рядом, наверное, в кустах крыжовника, заквакала жаба. Женщина вздрогнула, открыла глаза и прошептала:
– Кыш, пошла отсюда, мерзкая тварь!
После случая в лесу она жаб на дух не переносила и до ужаса боялась. Собравшись пойти в дом, женщина ухватилась за перила. Внезапно скрипнул деревянный ставень, окно в комнатке Василисы резко распахнулось, и с подоконника свесились голые девичьи ноги.
– Иду, сестрица! – послышался из окна тихий голос Василисы.
– Ой, что ж такое творится? Куда Василиска наша собралась посреди ночи? – испуганно прошептала Иринушка.
Жаба снова тревожно заквакала в кустах, и Иринушка замерла на месте, прижавшись спиной к перилам. Благо, светлую ночнушку она еще не успела надеть, а темное платье сливалось с деревянными досками, делая ее практически невидимой в темноте. Взволнованная женщина прижала край фартука к губам, чтобы ни единым звуком не выдать своего присутствия.
Спустя несколько мгновений Василиса ловко спрыгнула с подоконника в траву. Иринушка смотрела на дочь, округлив глаза от изумления – Василиса стояла под окном совершенно нагая, ее тонкое, гибкое тело озарял тусклый свет месяца, и бледная кожа, казалась, светилась в темноте. Девушка улыбнулась, вытянула вперед руку, на которую в следующий миг запрыгнула большая жаба. Иринушку передернуло от отвращения, она сморщилась и крепче зажала рот рукой, глаза защипало от подступающих слез. Ей хотелось закричать, что есть мочи, подбежать к дочери и отбросить в сторону противную жабу, которая сидела на ее руке и громко квакала.