Иринушка говорила тихо, но при этом сверлила дочь таким настойчивым взглядом, что у Василисы по спине побежали мурашки. Она отставила в сторону ведро с парным молоком, обтерла вымя сухим полотенцем и только тогда нехотя обернулась к матери.
– Не хочу я замуж, мама.
Голос Василисы прозвучал глухо. В коровнике повисла тишина. Мать и дочь смотрели друг на друга, и во взглядах обеих сквозило непонимание.
– Послушай, – строго проговорила Иринушка, – Я ведь тебе не чужой человек. Я для тебя как лучше хочу. Послушай материных советов, не упрямься.
Она взяла Василису за тонкую, белую руку, притянула ее к себе и крепко обняла. Светлые кудри дочери, пахнущие летними травами, щекотали Иринушкины щеки, и на нее вдруг нахлынула такая нежность, что сердце защемило. Она вспомнила, как качала и баюкала маленькую Василису, сидя на лавке ночи напролет, когда та, маленькая и слабая, в очередной раз сильно хворала. Иринушка ведь тогда не раз думала, что ее дитятко не выживет, прижимала девочку к себе, хотела надышаться ею вдоволь, чтоб, если уж помрет она, потом вспоминать до конца собственных дней этот теплый, родной детский запах. Теперь дочь стояла перед ней взрослая, здоровая и красивая. Это ли не чудо? Самое настоящее чудо! И Иринушка, как мать, обязана сделать все возможное, чтобы Василиса была счастлива. Она сделает! Она выдаст ее замуж!
– Послушай мать, Василисушка. А уж я все устрою в лучшем виде. Вот схожу завтра к Якову Афанасьичу и договорюсь с ним обо всем. Думаю, и Матрена с нами согласится, – заискивающе произнесла Иринушка.
– Нет, маменька.
Василиса отстранилась от матери, сжала упрямо губы.
– Нет, – повторила она, – Ты туда больше не пойдешь!
Иринушка сначала опешила от такой дерзости, а потом нахмурилась сурово.
– Ты матери вздумала указывать? Я, значит, ради тебя унижаюсь, через себя переступаю, а ты… Ах ты, гадина неблагодарная!
– Маменька! – воскликнула Василиса, – Да послушай же ты меня хоть раз!
Девушка смахнула с глаз слезинки, всхлипнула и проговорила с отчаянием в голосе:
– Не хочу я за сына Якова Афанасьича замуж идти! Есть уже у меня возлюбленный!
Иринушка изменилась в лице, открыла рот от изумления, но тут же его закрыла.
– Когда ж ты успела влюбиться-то, дочка? Вроде бы все дома сидишь, с молодежью не гуляешь!
– Много ли надо, чтобы влюбиться, маменька? Разок взглянула на того, кто тебе по сердцу, и все – сама не своя сделалась. Теперь когда вижу его, сердце то в пятки падает, то к горлу подпрыгивает! Никакого покою!
От волнения губы Василисы дрожали, щеки налились румянцем. Она опустила голову, чтобы не смотреть на мать. А Иринушка, широко улыбнувшись, взяла холодные руки дочери в свои и спросила шепотом:
– Кто хоть это? Скажешь?
Василиса замешкалась на пару мгновений, а потом неуверенно произнесла:
– Так это… Сосед наш…
– Игнатка что ли? – переспросила Иринушка, удивленно подняв брови.
– Ну да, он самый, – кивнула в ответ Василиса.
– А что там любить-то? Тощий, рыжий, конопатый. Вы же с ним самого детства вместе, соседи как никак! Как же тебя влюбиться-то угораздило?
– Не знаю, маменька. Вот люб стал, и все тут.
Иринушка всплеснула руками, вздохнула разочарованно, а потом сказала:
– Ладно, дочка, пойдем в дом. Надо отца кормить и спать ложиться. Завтра поговорим, утро вечера мудренее.
Иринушка ушла, а Василиса снова села на ведро и обхватила голову руками.
***
Игнат был на год старше Василисы. В детстве, в те редкие моменты, когда они виделись, он обзывался, дергал за косы, а теперь, проходя мимо, даже не здоровался с Василисой, лишь презрительно морщился и отворачивался. Мать не зря удивлялась, как Василиса могла в него влюбиться – парень мало кому нравился, скорее, наоборот, он многих раздражал своей дерзостью и самоуверенностью. Тем не менее, всю жизнь родители Игната приходились соседями их семье, и часто летом они собирались вместе, накрывали общий стол, сажали стариков на почетные места и пировали ночь напролёт.