– Я к ней и так, и эдак! А ей все не то! Лежит рядом, точно бревно бездушное, глазищи свои пучит. А губы так кривит, будто я ей не муж, а насильник какой…
Брат, который был женат уже добрый десяток лет, усмехнулся от такого откровения, пригладил усы.
– А чего ты ждешь, Игнатка? Она у тебя домоседка, едва из-под мамкиной юбки вышла, ничего не знает, ничего не умеет. Обожди, пообвыкнется. Или ты хочешь, чтоб она тебе уже опытная в таких делах досталась?
– Да ну тебя! Скажешь тоже! – махнул рукой Игнат.
– Ну и не жалуйся тогда. Дай бабенке своей время. Молодая она еще, пугливая.
Он плеснул новоиспеченному мужу ещё пива и бросил на блюдце две редьки.
Несколько месяцев после того разговора Игнат и вправду терпеливо ждал, старался быть ласковым с Василисой, но время шло, а ее отношение к нему не менялось. Однажды он не выдержал и спросил:
– Ты не любишь меня? Зачем тогда матери своей о любви соврала? Зачем замуж за меня согласилась пойти?
Голос Игната прозвучал непривычно и зло. Василиса, сидя к нему спиной, укололась иглой, алая капля крови капнула на белую скатерть, которую она вышивала вот уже несколько недель.
– Игнат, муж, ты чего такое говоришь? – тихо спросила она, не оборачиваясь.
Она знала, что, стоит только Игнату сейчас взглянуть в ее глаза, и он тут же все поймет. Но Игнат не собирался смотреть на жену, он стоял, уставившись в стенку.
– Я люблю тебя, – неуверенно выговорила Василиса.
– Раз любишь, чего по ночам не даешься? Чего не обнимаешь, не целуешь меня? Чего вынуждаешь силой брать то, что мне по божьему завету и по твоему собственному согласию принадлежит?
Василиса пожала плечами и, наконец, повернулась к мужу.
– Нрав у меня такой. Такая уж я есть, не особо пылкая. Больше спокойная да серьезная. Чуть что, скромничаю сильно, всего стесняюсь, лишнего слова сказать не могу. Ты меня прости, Игнат, я не нарочно, я постараюсь быть посмелее…
Слова ее звучали странно – медленно и с придыханием, будто она выговаривала их через силу. Эта речь, и вправду, давалась ей с трудом. Бледные щеки молодой женщины вспыхнули алым румянцем, глаза увлажнились слезами и стали темно-синими. Совсем застыдившись, Василиса отвернулась, опустила голову, и на скатерть капнули две крупные слезы.
Игнату стало не по себе – как будто он только что без всякой причины отругал невинного ребенка. Он любил жену, но тот образ, который он создал в своей голове, когда она была для него далекой и недоступной, совсем не был похож на ту бесчувственную женщину, которая жила с ним сейчас. По хозяйству она хлопотала исправно, в их доме всегда было намыто и начищено, тепло и уютно, но что касается любовных дел и взаимоотношений, тут все было плохо.
– Не хорошо мне с тобой. Холодная ты, Василиса, – сказал Игнат, после чего ушел в спальню и лег на постель.
Василиса вздохнула с облегчением. Ушел и ладно.
***
Игнат старался, это видели все. Он баловал молодую жену, пытаясь завоевать ее благосклонность. На базарах и ярмарках скупал ей бусы и цветные платки, задаривал имбирными пряниками и сдобными калачами, заказывал ей лучшие отрезы на платья, а однажды привез из города с красных торгов диковинный фрукт, называемый ананасом. Вся деревня приходила к дому Игната посмотреть на эту невидаль, и Василиса каждому отрезала по кусочку твердого, непонятного на вкус то ли фрукта, то ли овоща.
– Вроде сладкий, а вроде кислый. А пахнет картошкой! Как по мне, так вкуснее нашей редьки ничегошеньки нету! – заключила Иринушка, морщась и запивая ананас квасом.
Женщина частенько наведывалась к молодым, чтобы проведать дочь да помочь, если нужно – так она говорила Василию. Помогать Василисе было не с чем, она сама ловко управлялась со всей работой, успевала везде – и дома, и на скотном дворе. Свекр подарил молодым двух коров, козу, а кур и свиней Игнат купил сам. Но Иринушка продолжала ходить к дочери, так как сильно скучала по ней. Иногда она приходила одна, а иногда со сватьей, тогда чаепитие растягивалось до позднего вечера, и Василиса все подливала и подливала воды в самовар. Женщины говорили часами, перебирая все деревенские сплетни. А когда с работы возвращался Игнат, то и он присоединялся к ним.
Однажды Игнат сболтнул теще, что Василиса с ним совсем не ласкова, что живет с ним, будто подневольная рабыня. Иринушка, услышав это, покраснела и засмеялась. Смех ее прозвучал неествественно – слишком громко и визгливо.
– Ты, зятек дорогой, не переживай. Василиска не очень-то любит свои чувства напоказ выставлять, но это не значит, что она, как жаба холодная, не способна любить…