– Несколько часов назад дочь моя, Василиса, родила дитя, – хриплым голосом закончила она, – И это рожденное дитя – одно лицо с той девочкой, которую я загубила. Похожа на нее, как две капли воды! Что же мне делать, Матрена? Как же мне жить-то сейчас?
Проговорив это высоким, полным отчаяния голосом, женщина вновь закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась.
– Вот это дел ты наворотила, голубушка… – нараспев протянула Матрена, скривив красивые губы в недоброй улыбке, – Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь в том, что женщина – самое любящее и при этом самое безжалостное создание. Даже дикий зверь не так жесток, он бережет от опасности своих детенышей. Ты дала жизнь и тут же отняла ее. А потом решила, что тебе это так просто сойдет с рук. Да ты этим самым поступком прокляла себя и весь свой женский род! Вот так-то.
С каждым словом голос Матрены звучал жестче и громче. Последние слова она страшно выкрикнула Иринушке в ухо, стоя прямо над ней. А та плакала от запоздалого раскаяния и бессильной ярости на саму себя.
– И что же мне теперь делать? Как избавиться от проклятья? – спросила она сквозь слезы.
– Никак! – холодно и безучастно ответила ведьма, и тут же добавила, – Ты сама виновата! Дочь твоя страдает, а внучку еще больше страданий ждет. Если, конечно, она не помрет в ближайшие недели или месяцы. Тьма над ней с момента рождения повисла. И все из-за тебя!
Иринушка уронила голову на стол и завыла.
– Помоги, Матренушка! Хоть чем-нибудь помоги мне, защити невинное дитя! Душу из меня вынь, но помоги!
Матрена выпила залпом остывший чай из глиняной чашки и вышла из кухни. Ее долго не было, и Иринушка уже решила, что она и вовсе не вернется больше. Но Матрена вернулась. Сунув ей в руки смотанную из тряпок и сухих трав куколку, она торопливо заговорила:
– На, положи эту мамку-берегиню в колыбель. Она сбережет того, кто за нее держится. А ты отдай внучке всю ту любовь, которую должна была отдать той загубленной девочке. Все. Больше ничем помочь не смогу. Ступай.
Выйдя на улицу, Иринушка почувствовала облегчение. Может, от того, что наконец-то выговорилась, разделив свою тяжесть с другим человеком. А может, от того, что держала в руке обережную куколку, в силу которой верила больше, чем в силу молитвы.
***
Новорожденную назвали Иулианой, но родители и вся родня стали звать ее ласково Уленькой. Девочка была улыбчивой, спокойной, совсем не крикливой. Василиса, вскоре после родов вернувшаяся к домашним обязанностям, успевала переделать все дела, пока Уленька сладко спала в колыбели. Обережная кукла всегда лежала при ней. Василиса сначала рассмеялась, когда мать положила ее рядом с девочкой, но решила не спорить. Вреда от куклы нет, и ладно. Мать в последнее время вообще вела себя странно, заходила к ним редко, ссылаясь на плохое здоровье. А вот свекровь часто приходила водиться с маленькой внучкой.
Игнат в дочери души не чаял. Едва приходил с работы, тут же брал ее на руки, качал и пел ей песни. Девочка улыбалась отцу беззубым ртом, что приводило молодого отца в еще больший восторг.
– Не держи долго, не приучай к рукам, а то она потом кричать начнет, – строго говорила свекровь.
– Да не могу я ее не держать, маменька! Будь на то моя воля, я бы круглые сутки ее качал! – смеясь, отвечал Игнат.
Василиса улыбалась, глядя, как муж возится с малышкой. С каждым днем сердце ее все сильнее наполнялось теплом и любовью к мужу, будто раньше оно было заледеневшим, а теперь оттаяло. Она не хотела возвращаться к тому разговору, который начал Игнат в день, когда Уленька появилась на свет. Игнат больше ничего не говорил ей о другой женщине, и она решила, что он образумился.
И вот однажды, уложив дочь пораньше спать, Василиса достала из сундука ажурную шаль, накинула ее поверх сорочки, расплела косу, пощипала щеки для румянца и взглянула на себя в зеркало. Убедившись в том, что она, по-прежнему, свежа и красива, Василиса села к окну и стала поджидать мужа. Когда Игнат, наконец, пришел, весь заметенный снегом, который с самого утра накрывал деревню плотной пеленой, Василиса усадила его за стол, накормила горячим картофельным супом с клецками, а после ужина обняла его за шею и уселась к нему на колени.
– Ты чего это, Василиса? – удивленно спросил Игнат.
Она ничего не ответила и поцеловала его в губы. Сначала поцелуй был робкий и неумелый, но потом она почувствовала, как где-то в животе вспыхнуло, разгорелось пламя, и жар от него потек по венам, ударил в голову, точно хмель. Василиса осмелела, обхватила обеими руками шею мужа, провела пальцами по рыжим кудрям. Она закрыла глаза от удовольствия и чуть не упала от неожиданности, когда Игнат оттолкнул ее от себя.