В общем, и на этот раз притвориться спящими оказывается не самой успешной стратегией.
— Молодые люди, — говорит над нами женщина, раздраженная, и в то же время неуверенная в том, что она раздражена праведно.
— Да? — спрашивает Юстиниан, голос у него действительно сонный, словно за эти десять минут он успел хорошо отдохнуть.
— Я совершенно точно вас здесь не помню, — говорит она.
— Правда? — говорит Юстиниан, и я держу глаза закрытыми, как будто никому и вправду не захочется меня будить. Не уверен, что смогу сказать что-нибудь хорошее в этом разговоре, но могу показать червя из иного мира.
— Но я, — продолжает Юстиниан. — Абсолютно точно вас запомнил. У вас совершенно очаровательная улыбка, вам это наверняка говорили. Я бы вас нарисовал.
Обычно людям льстит, когда их рисуют, думаю я, может у Юстиниана получится ее обаять. Хотя она, конечно, будет изрядно разочарована, когда узнает, что Юстиниан рисует только разноцветные полосы.
— Дело в том, — говорит он. — Что я еду на биеннале, если хотите покажу мои снимки, они в сумке. Мы с ребятами не спали всю ночь, пытаясь успеть закончить арт-объект, поэтому как только сели в самолет, сразу отрубились. Удивительно, что вы нас не помните.
Наверное, стюардесса думает, что если бы мы были ворами, то вряд ли стали бы так подставляться. Рейс ночной, и вправду нас легко можно было не заметить, большинство пассажиров спит. В конце концов, она говорит:
— Прошу прощения за беспокойство.
— Меня зовут Юстиниан. Страшно, страшно благодарен моему богу за это небольшое недоразумение. Оно позволило мне познакомиться с вами.
— Меня зовут Присцилла, — отвечает она. И мне кажется, я слышу по ее голосу, что она улыбается. Это хорошо, потому что если у человека от нас стало хорошее настроение, значит не так и плохо, что мы ворвались в самолет.
Сквозь плед я чувствую дыхание Офеллы, мне кажется, она пытается не засмеяться. Ниса лежит неподвижно, так что я надеюсь, что стюардесса не подумает, что у нас здесь труп.
— Чай или кофе? — спрашивает она.
— Кофе, Присцилла. Ребята, чай или кофе?
— Кофе, — говорю я. — Спасибо.
И только потом понимаю, что не выпутался из пледа и получается вовсе не так невозмутимо, как у моего героя в очках. Я, наконец, вижу стюардессу по имени Присцилла. Это совсем молодая девушка. У нее блестящие темные волосы, забранные в толстый пучок, хорошенькая синяя форма и наивные глаза. Юстиниан подмигивает ей.
— Чай, — говорит Офелла.
— А вам? — спрашивает Присцилла у Нисы, но та не шевелится. Я вижу в глазах Присциллы волнение, наверное, замечает, что грудь Нисы не поднимается при дыхании. Может, даже не отдает себе в этом отчет, но замечает. Мы очень остро реагируем на мертвое, это суть жизни.
Я трогаю Нису за плечо, и она подает голос.
— Нет, спасибо.
— Вам плохо?
Ниса выпутывается из пледа, она такая бледная, что ответ на вопрос уже не нужен.
— Просто долго не спала, — говорит она, затем даже пытается улыбнуться, но только вздергивает уголок губ. Убедившись, что все если не хорошо, то терпимо, стюардесса по имени Присцилла нас покидает, вид у нее бодрый и веселый как для трех утра.
Ниса снова отворачивается к окну. Теперь ледяной узор пляшет на стекле иллюминатора, не касаясь ее щеки. Я понимаю, что все это время она размышляла о том, что сказал ей Юстиниан.
И ей чудовищно тяжело, ведь обижаться на него тоже несправедливо, он сделал, что должен был. Я обнимаю ее, и она кладет голову мне на плечо.
— Я был хорош, правда? — говорит Юстиниан. — Я был хорош просто до неприличия. Кстати, нужно будет и вправду сделать фотографии, которые я хочу повесить на биеннале, но тайно. Если уж мы окажемся в столице скорби и крови, на древнем, святом Востоке, лучше сделать там что-нибудь запоминающееся.
— После того, как мы решим нашу проблему.
— Я думал, что наша проблема в неспособности порождать новые формы культуры, потому как логоцентричное искусство изжило себя.
— Ты ошибался, — говорит Офелла.
Нам приносят чай и кофе в белых чашечках, одноразовых, но таких красивых, что сразу и не скажешь. Я пью свой кофе с сухими сливками и сахаром, и мне хорошо смотреть в иллюминатор. Подношу чашку к носу Нисы, и она вдыхает запах. Офелла ожесточенно сдавливает лимон в чашке, и чай все светлеет, а Офелла, наоборот, мрачнеет.
— Что такое? — спрашиваю я.
— А если Ниса не сможет заплакать во второй раз? Как мы тогда пройдем паспортный контроль? Мы задумались об этом?
Я пью кофе и пожимаю плечами.