Мы извиняемся, что вообще доставляем ей неудобство. Астарта молодая, как и Миттенбал, в Империи люди в таком возрасте редко женятся. Черная одежда на Астарте покрыта блестками, у нее длинные ногти в глазурно-розовом лаке, пушистое облако темных волос и яркие, влажные губы. Она красавица, кукольная и вся блестящая. Астарта не спрашивает в беде ли мы, но кормит нас овощным рагу с тушеным мясом, щедро сдобренным восточными специями и оттого совершенно непривычным на вкус. Астарта и Миттенбал иногда перекидываются репликами на парфянском, но фразы слишком короткие, чтобы быть невежливыми. Они добрые люди, но у их собаки несвойственная собакам голова.
Ужин получается совершенно чудный, я уже и не думал, что нам может быть так спокойно.
Офелла избегает смотреть на собаку, хотя явно нравится ей больше всех. И когда собака в очередной раз тыкается фарфоровой головой ей в ногу, Офелла быстро спрашивает:
— Расскажите о вашем народе, если это приличный вопрос в Парфии.
Мы как раз заканчиваем ужин и приступаем к крепко заваренному кофе. Я слышу стук маленьких лапок. Мимо стола проходит существо на длинных, словно бы паучьих ножках с несколькими кукольными головами, смотрящими в разные стороны. Между этих голов я вижу корзину, туда Астарта и Миттенбал опускают свои тарелки. Я думаю, что в большинстве случаев, чтобы быть вежливым достаточно делать то же, что и хозяева. Опускаю тарелку и чувствую тепло, исходящее не от фарфора, но изнутри него. Словно в каждой голове бьется по маленькому сердечку.
Существо собирает тарелки и уходит на кухню.
В кофе добавлен мед, но это оказывается вкусное и согревающее сочетание. Никаких сладостей не подают, кофе сам здесь и есть десерт.
Астарта хлопает в ладоши и блестки осыпаются с ее пальцев на скатерть.
— Наоборот, очень приятно рассказать о себе иностранцам! Нас здесь называют, как это будет… Дарл?
— Кукольники, — отвечает Дарл. Он берет на колени собаку и вытягивает язык, словно хочет облизать фарфоровое, младенческое лицо.
— Да, кукольники. Мы предпочитаем жить деревеньками, где все всех знают. Большие города это ужасненько и очень утомительно. Хотя кое-кто и уезжает, но я не смогла бы там жить.
Миттенбал говорит:
— Но там бывают интересные театральные постановки. Я люблю театр.
В отличии от Дарла, он не выглядит сумасшедшим, скорее ему очень-очень неловко, и он все не может найти подходящих слов, но Астарта с радостью щебечет за него.
— Наш бог-ребенок велит нам сотворять. Мы сотворяем существ, таков наш дар. Мы можем наделять жизнью механизмы и мертвых. Конечно, умерший не станет разумным, — она кидает взгляд в сторону Нисы, которая явно знает о кукольниках и слушает вполуха.
— Но, — продолжает Астарта. — Это все очень миленькие существа! Мы сотворяем игрушки для бога-ребенка и даем им жизнь, как он дал жизнь нам.
И тогда я понимаю: это не кукольный дом, это детский сад, где они нянчат своего бога.
А мы знаем, где живет их бог.
Миттенбал говорит:
— У нас, в общем, есть староста деревни. Это я. А раньше был мой отец. А еще раньше был его отец. В общем, у нас монархия.
— И чудные, чудные праздники! Вы любите фестивали? У нас есть фестиваль птиц. Их осенние маршруты пролегают прямо над нами, многие падают от усталости. Мы выхаживаем тех, что еще живы, а из тех, что мертвы делаем игрушки и запускаем в небо.
Она снова хлопает в ладошки, а потом подается вперед.
— Но расскажите о ваших народах! Я так мало знаю об Империи!
— О нашем народе, наверное, знаете, — говорю я. — Благодаря Дарлу.
— Ваш бог отметил ваши головы, это так интересно! — кивает Астарта. — А другие?
Разговор получается долгий и приятный, хотя и неловкий оттого, что мы едва знакомы. Дарл уходит спать рано, а мы еще долго болтаем. Когда мои друзья тоже уходят спать, я остаюсь послушать еще о том, как кукольники создают. Миттенбал и Астарта не раскрывают никаких секретов, но рассказывают все равно интересно. Оказывается, нужна часть, что прежде была живой и часть, которая живой никогда не была. Часто они вкладывают плоть внутрь механизмов, так что ее и не видно. А иногда вшивают металл в нечто бывшее живым.
Считается дурным тоном не изменять игрушки, ничем не украшать их.
Миттенбал говорит:
— Когда умерла моя сестра, я создал ее такой же, какой она была. Это великий позор — не дать ей ничего нового, не сотворить. Это не игрушка. Стыдно не уметь отпускать.
Мне дико слушать, как Миттенбал поднял из мертвых свою сестру в качестве неразумного существа, но я не говорю ничего. Люди скорбят очень по-разному и, быть может, ему до сих пор больно.