— Но все закончилось, — говорит Астарта. — Теперь Миттенбал один из лучших творцов здесь. Хотя я, конечно, считаю лучшим творцом себя. Но вместе мы тоже хороши.
Она смеется, словно птичка, и ее губы кажутся еще ярче от света лампочки. Все ставни в доме захлопнуты, а дверь заперта на засов. Наверное, живя на краю пустыни поневоле станешь осторожничать.
Миттенбал показывает любимое их творение. Хищную птицу, сделанную из тонкого, резного металла, внутри у которой бьется живое сердце. Птица поет сладким-сладким голосом, в котором я узнаю голос Астарты.
— Да-да, — говорит Астарта. — Я вложила немного себя в наше творение.
Я смотрю, как бьется за металлическим орнаментом красное, яростное сердечко. Оно как горящий уголек.
Миттенбал уходит спать, и мы с Астартой еще некоторое время сидим. Она рассказывает, что в апреле будет ярмарка, куда они повезут нечто удивительное. На латыни она говорит бойко, но иногда надолго забывает нужное слово и замолкает. Она кокетливая, но каким-то игрушечным, кукольным образом.
Наконец, она поднимается из-за стола, говорит:
— Пора спать, мой дорогой. Завтра решите, не хотите ли остаться еще на день.
Она тянется ко мне, от нее пахнет жимолостью, которая не должна расти в этом жарком месте. Астарта целует меня в щеку.
— Ты очень красивый, — говорит она. — Мне нравятся красивые люди.
Но я ни на секунду не думаю, что она хочет меня. У нее детское восхищение, словно она много младше, даже совсем маленькая девочка, хотя она явно чуть старше меня.
Я остаюсь в гостиной один. Длинноногая корзинка ходит вокруг меня, пока я не складываю туда свою чашку и блюдца, а потом цокает в направлении кухни, и наступает тишина.
Я листаю книжку, лежащую у меня на коленях. Мне здорово, и меня переполняют впечатления. Но наступит завтра, и мы не будем знать, что нам делать дальше.
Точки звезд обозначены цифрами, за цифрами скрываются буквы. Ответы и шифры.
Я решаю выйти во двор и посмотреть на звездное небо. В прошлый раз, когда мой бог помогал мне спасти папу, он говорил со мной. Были ли мы в минусовой реальности, если там его дом? Бездна звезд лишь часть огромного плана мироздания, в котором мы ничего не понимаем.
И все-таки я решаю выйти во двор и посмотреть в глаза моего бога. Может быть, ему интересно, что происходит со мной. Я отодвигаю засов и выхожу на крыльцо. Абсолютно все ставни закрыты, я из любопытства даже прохожусь вдоль дороги. Все как одна ставни действительно крепко запахнуты, как будто кто-то следит за порядком и проверяет их каждый вечер. Небо большое, звездное.
Аквариум с серебряными рыбками, думаю я, возвращаюсь на крыльцо, сажусь рядом с дверью и открываю книжку. Звезд много, но ни одна не мигает. Я пробую наугад составить предложение.
Видение. Вино. Моя. Война.
Звучит, как что-то, что мог бы написать Юстиниан. Некоторое время я с упоением занимаюсь составлением предложений. Ловлю взглядом звезду, ищу ее значение, запоминаю слово, ловлю следующую.
Мое новое любимое предложение: город животных моментально жует.
Все это — части моего бога. Все это — кирпичики для бреда. Все это — живые люди.
Я связываю взглядом папины звезды, и мне становится тоскливо.
Я отвожу глаза, замечаю тень на земле, вскидываю голову и вижу Офеллу. Она стоит передо мной и смотрит на меня в упор.
— Привет, — говорю я. Вид у нее странный. Она стоит так, будто у нее очень устал позвоночник — плечи опущены, голова наклонена. Она делает шаг ко мне и протягивает руку.
— Ты в порядке?
Но она совершенно точно не в порядке. Лицо ее искажает страдание. Я поднимаюсь, делаю шаг к ней, но в этот момент дверь позади меня открывается, и чья-то рука втягивает меня в дом. Офелла в этот за момент перестает быть Офеллой. Она кидается ко мне, а может к свету за дверью, теряя человеческий облик. Я едва успеваю ее рассмотреть. В ней оказывается что-то от насекомого, большие блестящие глаза с неярко выраженными зрачками, тонкие крылышки и острое тело, с которого словно осыпаются частицы.
Я оказываюсь в доме, а оно остается за дверью. Миттенбал задвигает засов, и я слышу мерные удары, но дверь выдерживает. Она очень крепкая, хотя и выкрашенная в нежно-розовый.
— Там моя подруга! — говорю я, хотя сам уже убедился в том, что это не она.
— Нет, — говорит Миттенбал. — Там изгой. Они иногда приходят посмотреть, не задержался ли кто после темноты.
Глава 9