— Наркотики это плохо, Юстиниан. Так что, пожалуйста, помолчи!
Офелла кажется почти такой же восторженной, как тогда, когда нас едва не убили ежевичные кусты, а она парила надо всем, как девочка из книжки, которую похитили лесные и прекрасные существа.
Сейчас она девочка из моря, счастливая от воды и прыгающая по лужам вместе со мной.
А потом я останавливаюсь и говорю:
— Серьезно, где ты? У нас мало времени!
И хотя капли в темноте так похожи на падающие с неба звезды, его там нет. Я смотрю вниз, в лужу, и вижу себя самого. Я говорю:
— А разве мы куда-то спешим?
Мимика вовсе не моя, не человеческая вообще, будто я пытаюсь выразить все эмоции сразу. Глаза мои и не мои — снова.
— Расскажи нам, что делать?
— С чего бы мне начать? — спрашивает он, но говорю я. Падающие капли делают мое отражение изменчивым, гибким, и все светится так сильно. Ощущение от его слов странное, они вырываются из меня, но я не думаю о них, как о других словах, которые говорю. Я просто сосуд, и он наполняет меня, как вода наполняет выемки в асфальте, и так появляются лужи.
— Ладно-ладно, малыш, я вправду хочу вам помочь! Но как помочь людям, которые не знают, что происходит? Ты знаешь, почему я пришел?
— Потому что ты хороший и любишь нас.
Он смеется, и я делаю это за него, хотя мне вовсе не смешно. Он стучит моим пальцем по моему виску.
— Думай-думай, Марциан. Как может быть иначе? Как? Как? Как угодно! Любым другим образом!
Он почти срывается на крик, потом зажимает мне рот, и я вздыхаю.
Он говорит, отнимая мои руки от моего лица:
— Ну да ладно. Все это бессмысленно, и у меня есть только один, но фатальный, недостаток — я не должен существовать. Но я существую. Реальность огромна, Марциан, и ты ничего о ней не знаешь.
Капли разделяются в воздухе, разлетаются надо мной, словно маленький салют.
Вправду, я не знаю ничего, а реальность бесконечно велика, и большинство ее законов не знакомы не то что мне, а даже Офелле.
Я говорю:
— Пожалуйста, просто скажи, как нам сделать так, чтобы с Нисой все было в порядке. Зачем нам слюни?
— Я держу интригу, поэтому помолчи и позволь мне вручить тебе подарок, которого никто не заслуживает. Сущность колониализма в чем?
Я оборачиваюсь к Юстиниану, говорю:
— В чем?
Голос у меня звучит совсем иначе, и Юстиниан отшатывается, а потом говорит:
— В том, чтобы распространять историю.
Мой бог смеется, затем садится на землю и смотрит в лужу, в которой отражается водяная дуга, кажущаяся такой маленькой. Я уже не знаю, кого я вижу в отражении. Деперсонализация, так это называется, мне говорила Атилия. С ней такое бывает, когда она смотрит в зеркало и видит кого-то другого, и ей кажется, будто она не имеет ни малейшего отношения к своему телу.
Я касаюсь пальцем воды, исчезая из отражения, я говорю:
— В месте за пределами всех мест, то есть тут, жили нездешние существа, мы будем называть их так. Нездешние существа бродили в темноте и одиночестве, в отражении мира, который вы называете настоящим. И хотя они могли развлекать себя, отстраивая целые царства, и хотя они могли влиять на реальность за пределами этой, и хотя они были могущественны и ничем не схожи со смертными, они пребывали в холоде и темноте, свойственным этому месту. Да, малыш, в темноте и холоде. А что хочется делать в темноте и холоде? Отвечай!
Мое отражение в луже снова замирает, я смотрю в собственные глаза, и в то же время это глаза моего собеседника.
— Спать, — говорю я. — От холода и темноты хочется спать. Когда я не могу заснуть, я открываю окно.
— Да, — говорит он, то есть тоже я. — Мы уснули. Один за одним, мы уснули, потому что жизнь здесь со всем ее потенциалом к могуществу, скучна и безрадостна. Мы не способны на вещи, на которые способны человеческие существа, мы различны с вами, мы иные внутри. Но каждый из нас проснулся, волна вашего страха окатила нас. Мы купались в ней, потому что не знали страха прежде. Отголоски вашего мира донесли до нас то, чего мы так долго ждали. Присущие жизни чувства. Мы заинтересовались вами и подошли так близко к границе, как никогда. Всего лишь тень тени, Марциан. Мы хотели большего. Тогда мы чуть подбодрили вашу великую болезнь. Мы сделали ее сильной, мы сделали ее непобедимой. Она имела все шансы стать просто очередной эпидемией, одной из многих. Но не стала. Мы были словно дети в живом уголке, мы хотели, чтобы вы танцевали для нас. Мы показали вам себя, и когда вы обратились к нам, это было словно… Я не знаю, мы устроены по-разному, Марциан. Наверное, это было словно твое дыхание. Не дыши, Марциан.