Ингрид тем временем одевалась за ее спиной. Элегантное нижнее белье и официальный костюм дорогой марки. Она заметила растерянность Жаклин и подошла, чтобы обнять ее. Та кричала внутри, но в действительности не могла пошевелить ни единым мускулом. Разум ее находился где-то внутри, загнанный и обезволенный, а телом управляло существо пугливое и неземное.
Наконец, боль резко отступила, и девушка спокойно выдохнула. Она не хотела отталкивать Ингрид. Жаклин приняла чужое тепло почти без омерзения и содрогания. Вспоминая то хорошее, что сделала для нее женщина, не требуя компенсации. Безусловное добро незнакомого человека и тихая забота без претензий на дифирамбы казались ей, по меньшей мере, странными.
– Мне нужно идти, – прошептала она, отнимая руки женщины от своих плеч. – Еще раз спасибо.
Ингрид болезненно кивнула окну, а Жаклин уже одевалась и набирала номер того, у кого могла быть ее машина.
– Этот… Лок Аспен… полиция, – громко зевнул аспирант.
– Моя машина, – строго бросила она.
– Твоя машина в участке. Мы так вчера и не пересеклись, а мои звонки ты предпочла игнорировать.
Жаклин хлопнула дверью и сбросила вызов, предпочитая поймать такси. Таксовать на обочине она не умела. Машины огибали ее с громкой и разборчивой руганью водителей. Ее внедорожник находился в участке, и все сознание Жаклин занимал адрес, горящий на электронной карте внутри. То, что она могла спровоцировать настоящую аварию на дороге, мало ее волновало.
На работу она прибыла уже через четверть часа. Заплатила таксисту остатками наличности – которая, к слову, превышала, реальную стоимость в несколько раз – и потребовала, чтобы тот ехал, как можно быстрее. Лок выжидал у дверей лифта. Он замер с сигаретой в руке, удивляясь тому, с какой скоростью может передвигаться такси, если пассажирское сидение занимает его коллега.
– Идем, – бросила ему Жаклин, подлетая к своему автомобилю.
Но тот, к ее глубочайшему, оказался запертым. Впервые на ее памяти.
– Вообще-то так положено, – оправдался Лок. – Я не рассчитывал, что ты приедешь так скоро. Мы ведь созванивались минут десять назад.
– Двадцать две, – поправила она. – Ключи.
– У меня в пальто.
Жаклин осмотрела его с головы до ног и обратно. Теплый вязанный свитер со снежинками, алый шарф, брюки с полосой и лаковые ботинки не по сезону.
– Пальто я не вижу, – заключила она.
Лок улыбнулся, приподняв палец, и надавил на кнопку лифта.
– Одно мгновение, начальник.
Спустился он далеко не через одно мгновение. Жаклин такое терпела с большим трудом.
– Прости – прости, – показался он, прихрамывая на одной ноге. – Кажется, что-то разбил, пока летел к тебе.
Девушка приняла ключи, заняла водительское сидение и поправила спинку кресла. Лок занял соседнее место, чем немало ее смутил. Она не заводила, выжидая его пояснений.
– Мне выйти? Просто я подумал… Ну раз уж мы начали дело вместе, то почему бы?.. Нет?
Выражение лица Жаклин не менялось. Лок втянул губы и открыл дверь, кивая своим мыслям.
– Просто я было подумал, что тебе станет интересно узнать, куда мы сейчас направляемся.
Он не спешил выходить, а Жаклин не спешила зажигать двигатель.
– Только пристегнись, ехать будем еще быстрее, – предупредила девушка, и Лок захлопнул дверь, сияя от счастья.
– Ты просто не представляешь, как я этому рад!
– Не представляю, – хмуро согласилась она.
– На меня навесили какие-то очередные бумаги. Разложить что-то так по каким-то там датам чьих-то там убийств… Куда веселее…
Жаклин вдавила педаль газа, и Лок буквально вошел в сидение. Снова он заговорил только когда привык и понял, что ниже скорости уже не будет.
– Мы едем в больницу, – начал пояснять он. – К Питеру Стетфорду. Муж первой жертвы.
– Он еще жив?
– Да, но на момент убийства был в тяжелом состоянии. Сейчас идет на поправку. О смерти жены еще ничего не знает.
– Почему никто ему об этом не сообщил? – удивилась Жаклин.
– Ну знаешь… О таких вещах рассказывать непросто.
– Молчание не воскресит его жену.
– Это, – старался подобрать верное слово Лок, – неэтично, наверное. Но если уж ты так вольно рассуждаешь, значит и сообщишь сама.
– Обычно я этим и занимаюсь.
Сколько Жаклин себя помнила, сообщать о смерти родственников всегда доверяли только ей. Она не понимала, почему никто на это не решается. Она не могла проникнуть в чувства тех, к кому обращалась, прочувствовать боль утраты. Она сообщала чистую новость, без намека на продолжение.