– Подремли-ка под березками, горемычная, небось и без тебя справлюсь, – усмехнулась баба Клава. – Только сначала чаю сладкого выпей да хлебцем закуси. Глядишь, и полегче станет.
Старуха достала из котомки обед и протянула девочке. А сама не торопясь заковыляла разнимать двух повздоривших коров.
Фрося прислонилась спиной к березе и отщипнула кусочек хлеба. Недавно поднявшееся солнце начало пригревать, лениво разбредались по полю коровы, мирно шелестела листва, убаюкивая, отгоняя далеко прочь ночной кошмар.
Фрося начала задремывать, как вдруг на ее груди словно вспыхнул костер. Это без огня полыхала жалейка. Она напомнила о себе грубо и внезапно. Есть кошмар, от которого невозможно так просто отмахнуться. Он будет неотступно следовать за тобой, куда бы ты ни пошел. Будет стоять за спиной, а однажды столкнет в бездну, которая уже приготовлена.
От неожиданности девочка вскочила на ноги и поскорее вытащила берестяную дудочку из-за пазухи. Она оставалась точно такой же, какой была прежде, но жгла руки и вселяла в душу тревогу. Фрося еще не догадывалась, в какую игру она ввязалась и что ждет ее дальше.
На старой замшелой березе, возле которой девочка хотела отдохнуть, виднелся длинный прямоугольный срез. Когда-то очень давно кто-то вырезал ножом кусок коры. Засечки затянулись, но шрам, почерневший от времени, остался.
Эта береза до самой своей гибели будет молчаливым и безучастным свидетелем события, которое стало началом, истоком большой бездонной беды.
Вторая попытка
Преодолевая усталость и отвращение, Фрося открыла дверь своего дома и зашла в горницу. За работу на пастбище девочка получила крынку молока и кусочек сливочного масла.
– Пришла? Не запылилась?! – выкрикнула старуха, заслышав ее возвращение.
– Налить вам молока? Еще теплое. Парное молочко… – спросила Ефросинья, привычно пропуская мимо ушей ворчание старухи.
– А что? Я с голоду, что ли, помереть должна? Давай, умори бабушку голодом! Отплати за все мое добро.
Девочка глубоко вздохнула, пытаясь освободиться от накопившейся обиды на этого странного, озлобленного на весь мир человека. Она подала старухе кружку молока с ароматной кружевной пенкой и торопливо вышла на улицу. Тяжело и неприютно ей было в стенах некогда родного дома.
Больно было видеть свет в чужих окнах – там, где теплилась жизнь и люди собирались за общим столом у натопленного очага. Куда легче было бродить по полям – там, где все, как она, были сиротами, озябшими на ветру.
Девочка шла опустошенная, не разбирая дороги: ни мыслей в голове, ни чувств в душе, только тоска – пронзительная непроглядная. Ноги цеплялись за пряди пожухлой травы, но Фрося почти этого не чувствовала. Она видела перед собой только могильную яму и черную тень, которая тянулась к ней, хватала за ноги и затягивала к себе.
Когда мрак этого странного забытья рассеялся, девочка обнаружила себя на кладбище возле могилы родителей. Низкое солнце уже растаяло и разлилось где-то за холмом, чуть подсвечивая небо оранжевыми и малиновыми бликами.
– Мама, мамочка, здесь ли ты? Папа, где же вы? – тихо спрашивала Фрося, склоняясь над могилой. – Почему вы не отвечаете? Где вы? Среди живых или среди мертвых? Где вас искать?
Солнечный свет иссяк, почернели деревья, заросли чертополоха стали гуще и как будто оскалились. Девочка застыла и ждала восхода луны, когда можно будет снова попытаться поговорить с родителями, отдав им свой вздох.
Время сгустилось, почернело и начало медленно подниматься из земли. Сначала оно заполнило низины, потом всю округу и потянулось к небу. Небо померкло последним. Лишь тонкий серп луны, прореха в черноте, продолжал светиться потусторонним чистым светом.
В зарослях терновника прошуршали чьи-то торопливые шаги. Они звучали ровно и уверенно. Человек шел привычной для себя дорогой, не искал, не плутал, не запутывался в колючих ветвях.
– Стаська! Жива? Или померла? – как карканье вороны по кладбищу разлетелся хриплый оклик бабы Клавы. – Вот тебе молоко и хлеб. Живи, дуреха, пока дышится…
Не ожидая ответа, старуха пошла домой. Уже совсем скоро на рассвете должен был начаться новый трудовой день.
Выждав время, чтобы соседка успела уйти достаточно далеко, Фрося приложила к дрожащим помертвевшим губам дудочку. Казалось, не вздох, а само сердце вылилось наружу с заунывным плачем жалейки.
Но этот звук пропал мгновенно, едва появившись, – как вопль в подушку. И вновь настала гробовая тишина. Только сердце стучало гулко и испуганно. Ничто не потревожило могильного покоя. Родители не проснулись от последнего сна, не заговорили…