С выпуском номера в редакции воцарялось веселое и озорное настроение, точно по выплате строгого сбора. И сразу же начинали поступать письма от читателей, в основном, того жанра, который Захаров метко прозвал «слезницами»: писали в большинстве своем родственники и друзья умерших, писали о том, как в некрологе было точно подмечено то или иное качество их дорогого покойного, как верно было сказано то-то и то-то, затем следовали долгие влажные благодарности. Бывали и ругательные письма, особенно когда дело касалось военных и ученых. Разбирать эти письма было обязанностью Колпина, он часто зачитывал их вслух и часто же закатывался в смехе. Вообще, Нефедов заметил, что в ходу здесь та самая уморительная классификация человеческих смертей, которой пользовался приснопамятный гробовых дел мастер Безенчук. В редакции этой классификацией пользовались всерьез, добавив в нее своих изменений, и частенько Нефедов слыхивал, как Нирод, отдавая поручение написать некролог на смерть такого-то, попутно уточнял:
«Он сыграл в ящик тогда-то.»
Газета имела дело с людьми представительными, поэтому услышать, что кто-либо «гигнулся» или «перекинулся», было делом редким. Зато выражения «дать дуба», «сыграть в ящик», «преставиться» и «почить в бозе» были настолько затерты, что никто уже не обращал внимания на юмористическую их сторону: они превратились в профессиональный жаргон, и временами Нефедову казалось, что он попал в компанию кладбищенских сторожей. Даже Кладей во время своих редких визитов был не прочь воспользоваться паузой, чтобы весело объявить:
«А слыхали, третьего дня такой-то окочурился?»
К первым снегопадам Нефедов был уже полноправном членом редакции. Он не дружил ни с кем особенно, но с ним начали считаться: к этому он привык со студенческой поры и всегда стремился построить отношения именно таким образом. Работы было много: год заканчивался, и с ним заканчивались многие жизни. По одному старому наблюдению, моры, подобные тому, который постиг культуру в этом году, приходят раз в три года, и следующий год следовало ожидать спокойный. А пока приходилось много работать. По целым дням он писал, дома и на работе. Вскоре он стал вхож и в угол Захарова, куда обычно тот не разрешал заходить никому, — Захаров всегда сам доставал нужный справочник, сам по нему смотрел, что было надо. Пригласили его однажды и на квартиру Колпина, место всегдашних дружеских редакционных посиделок, не проводившихся с тех пор, как ушел тот, третий, предшественник Нефедова.
Он пришел раньше всех, и они с Колпиным успели выпить по первой, как раздался звонок в дверь, и шумно ввалились в комнату какие-то огромные, громогласные люди, облепленные снегом настолько, что поначалу он не смог узнать их. Это оказались Захаров и Нирод. Чуть позже явился и Кладей, притащивший с собой в портфеле факс, — с этим факсом Кладей не расставался ни при каких обстоятельствах. Будучи установлен, факс тут же зазвонил, и из него поползла длинная бумажная лента, снизу доверху покрытая неразбитым на абзацы текстом. Кладей стал его читать, а другие тем временем сели за стол. Нефедов спросил, откуда факс, и Захаров ему ответил, что факс из Лондонского информационного бюро, головного подразделения Международной ассоциации некрологистов, и что Кладей, являющийся членом наблюдательного совета ассоциации, каждый день получает из бюро обновленный Главный мортуарный лист с выбывшими из него фамилиями в виде отдельного приложения. За что и выпили. Тем временем подошел и Кладей, сел за стол, стал кушать.