Рядом стоял старик-туземец. Он смотрел не на Фору, он смотрел на скалу, и глаза его были полны слез.
— Чего тебе? — совершенно не к месту, грубо и сам то сознавая, обратился к нему Фора.
Старик коснулся скалы и затем притронулся к своей груди. Затем показал на оленью шкуру, свернутую в тугой рулон и лежавшую у его ног, и потом прикоснулся к груди Форы.
— Нет, нет! — испуганно начал отмахиваться Фора. — Нет! Уходи!
Старик настойчиво кивнул, а потом, шагнув, больно ударил кулачком в грудь Форы и снова показал на рулон. Все это время, как показалось Форе, он на него не смотрел. Взгляд его был устремлен на изображения, оставленные предками в память о великой ненаписанной истории. Потом старик повернулся и ушел, как и в прошлый раз, оставив Фору наедине с оленьими шкурами и в твердой уверенности, что виделись они в последний раз.
У ног Форы лежал последний свиток истории народа мя, бесследно сгинувшего в войнах с соседними племенами, жестокими и многочисленными. Фора неподвижно смотрел на отогнувшийся край шкуры, на покрывающие его мельчайшие иератические значки. Где-то среди них был и он, вот такой, как есть: ничего не сознающий, не разбирающий истины, сокрытой в значках. Ему вдруг пришло в голову, что, разбери он когда-нибудь письмена мя, ему открылась бы высочайшая цель жизненного пути — абсолютное самопознание, правда о себе и правда о мире. Высший промысел сосредоточился в непонятных значках, они были последним барьером между ним и божественной правдой. Но хотел ли он знать ее? Что сказал о нем будущему летописец мя? Символы могли быть благодарением, а могли и навлекать на его голову ужасающие проклятья. Тяжко, наверно, быть проклятым целым народом. Фора нагнулся, подхватил тюк и поволок его в факторию.
Наутро в факторию ворвался человек. Он был высок, в охотничьей хвостатой шапке и с ружьем в руках. Свои лыжи он оставил за порогом. Не поздоровавшись, он прошел к кадке с водой и начал пить, зачерпывая кружкой.
— Ты еще здесь? — спросил он, напившись. Вопрос повис в воздухе: Фора выжидал, что еще скажет нежданный гость.
— Чуть ноги не сломал, так быстро шел, — сказал охотник. Его глаза покраснели от ветра и снега, голос сел. — Убегаю, — пояснил он. — Уношу ноги. И тебе советую… А где тот, старый?
— Ганнон? — спросил Фора.
— Да, Ганнон. Где он?
— Его нет, — сказал Фора.
— Ты, что ли, тут фактором теперь?
— Я.
— Так ты, стало быть, ничего не слышал? Унанган сегодня ночью вырезали всех мя, до одного, а потом напали на факторию у Нерпичьего залива, захватили оружие, припасы.
Фора молчал. Он вспоминал старика.
— У тебя здесь ружья есть? — спросил охотник.
Фора кивнул.
— Значит, они и к тебе придут. Сегодня же уходи. Возьми жратву, оружие, словом, самое необходимое, на лыжи — и вперед. Иди к поселению Какыдан. Там тебя подберут… Да брось здесь все к чертовой матери, — сказал он, заметив растерянность Форы. — Не то время, чтобы отвечать за собственность компании или чего там еще. Шкуру надо спасать, понял?
Фора встрепенулся.
— Шкуру надо спасать, — повторил он.
— Ну да, шкуру, — подтвердил охотник. — Давай на лыжи — и вперед!
— Я не умею ходить на лыжах, — сказал Фора. — Я буду ждать корабль.
Охотник осекся.
— Не умеешь… на лыжах. Ну, смотри. Корабль ведь может и не прийти.
Он помахал на прощание и вышел. Фора сел на стул.
— Корабль ведь может и не прийти, — сказал он.
Но корабль пришел. Судно компании подбирало служащих факторий по всему побережью. К тому времени враждебные племена захватили еще одну факторию. Дымы подошли ближе и обрели зловещую выразительность. Когда к берегу подошел большой баркас, Фора уже стоял на берегу. Прибывшим матросам он велел отнести в баркас свой сундук, а сам скрылся в фактории. Через минуту он появился, таща на себе два тюка. Без слов, не обращая внимания на взгляды, он бросил их в баркас и отправился за очередными. Вскоре на дне лодки выросла гора оленьих шкур. Ее венчал рулон, напоследок принесенный стариком. Фора окинул тюки взглядом.