А вскоре после него оставили Рим все главы гибеллинских семейств. Среди них были братья Колонна, чей род испокон века поддерживал германских императоров. Незадолго перед этим они с триумфом вернулись из изгнания, куда ввергла их папская немилость, чтобы вновь вступить во владение законной собственностью — замками и дворцами. И вот не прошло и десятка лет, как опять по милости папских прихвостней-гвельфов придется вкушать горький хлеб изгнания.
Кавалькаду замыкал всадник в железном панцире. Тучный, темный лицом, похожий на сарацина, дышал он прерывисто, со свистом, словно постоянно сдерживал ярость. То и дело оглядывался он, Джакомо Колонна, по прозванию Чиарра, на родной город, изгоняющий его — в который уже раз! — из своих стен. Но он вернется, как всегда возвращался, он превозможет напасти и возвратится победителем, верхом на коне, он, капитан народа, сенатор римский, удостоенный чести возложить корону цезарей на голову Людвига. Это было совсем недавно, почти год тому назад, и как все переменилось с тех пор. Но он вернется, и тогда страшную цену заплатят его враги, проклятые Орсини. Воздев руку, он погрозил стенам, с которых раздался взрыв насмешек и ругательств. Пусть видят эту руку, с рубцами от галерных цепей, благодаря которой его знают по всей Италии. Смуглая рука — запястье украшено шрамами, пальцы — дорогими перстнями — в последний раз грозила Риму.
Впереди бок о бок ехали его старший брат Стефано, выглядевший гораздо моложе, и Джакомо Савелли, племянник покойного папы Гонория, молодой, закованный в железо, чернобородый, угрюмый. Сенаторы римские, они тоже остро переживали унижение, так же горели местью. Некогда гостеприимная, ныне Франция была для изгнанников закрыта, родовое же гнездо, Палестрина, только сейчас начало отстраиваться после того, как лютый враг рода, папа Бонифаций, разрушил его до основания. Оставалось идти к Павии, возле которой, пользуясь расположением герцога миланского, стоял лагерем император Людвиг.
В пути заспорили. Те из них, кто был помоложе, и с ними Джакомо Савелли, собирались поступить на службу к императору. Чиарра Колонна был за то, чтобы остаться в Милане, у известного своими гибеллинскими настроениями герцога Аццоне Висконти, и при первом же удобном случае вернуться в Рим, чтобы отплатить Орсини. Обратились за советом к Стефано, самому старшему из всех. Ни минуты не колеблясь, тот поддержал Чиарру. Уходить из Италии — это ли не трусость? Нет, затаиться, переждать трудные времена и, неожиданно вернувшись, сполна отплатить врагам — вот что надлежит им сделать. А кто не согласен, пусть уходит к императору. С Орсини они справятся без таких.
Молодые до времени смирились, тем более, что впереди лежал долгий путь. Теперь Чиарра ехал впереди — недоброе лицо еще более потемнело, ноздри раздувались, рука постоянно лежала на рукояти меча. Долгий путь лежал впереди. Ехали целыми сутками, ехали, не обмениваясь ни словом, ибо каждый был занят тем, что готовил речь — кто к императору, кто к лукавому Аццоне Висконти, герцогу миланскому. Кто-то собирался просить, кто-то — требовать. Только братья Колонна молчали по другой причине: они думали об Орсини — и скрежетали зубами.
На четвертые сутки, в виду Кремоны, внезапно стемнело. Всадники подняли головы. Черные тучи закрыли небо, стало темно, как ночью. Сверкнула молния, и словно знак был подан — небеса разверзлись. На них обрушились потоки воды, и не было ни деревца вокруг, под которым можно было бы укрыться. Вспышки молний ослепляли. Конь Чиарры встал на дыбы, и оказавшийся рядом Джакомо Савелли схватил его под уздцы. Молнии били чуть ли не в них, раскаты грома оглушали. Савелли что-то прокричал, но Чиарра не слышал его и не узнавал. Он вдруг увидел рядом другого человека, канцлера короля Франции. Тот что-то кричал ему, что-то о папе Бонифации, это было жизненно важно, но гром мешал его услышать. Чиарра рассердился на гром и завопил, чтобы он прекратил греметь, чтобы молнии прекратили слепить его. Что за безумие — сверкать огнем в глаза, когда так важно было услышать слова канцлера французского короля. Безумие — Чиарра любил это слово и странно пугался, когда при нем кто-нибудь другой упоминал его. Казалось, ни у кого другого нет права произносить это слово. Чиарра все вопил и вопил небесам, чтобы перестали безумствовать, а дали выслушать важное…
Кто-то держал под уздцы его коня. Он пригляделся — то был Джакомо Савелли. Он провел рукой по глазам. Что с ним? Где Ногарэ? Куда делся Ананьи — они въезжают в Кремону. Дождь, ветер хлестали его в лицо.