— Ой много проблем, сынок. Самое-то главное — сок пьем и пьем, и никуда от него не деться. В кране он, и в магазине он, и в колодце тоже он — от воды им так и шибает.
— Что, плохой сок?
— Почему плохой? Хороший. Вкусный, и детишкам нравится.
— В чем же тогда дело?
— Да ведь, сынок, не наш сок-то этот, — покачала головой баба Таня. — Он ведь из пельсинов, а пельсины эти — заграничные. За границей-то известно какие фрукты. Там ведь, говорят, даже лягушек едят…
— Так мы не из лягушек сок давим, — из апельсинов.
Она задохнулась от возмущения.
— Еще бы из лягушек… прости Господи! Так ведь пельсины эти…
— Что же апельсины?
— Нерусские они, вот что! — сказала баба Таня с сердцем. — Вот если бы вы чернички или там клюквы надавили. Или яблоков с грушами. А то еще пустили бы квасу в кран, глядишь, и народу было бы веселей. А так тошнит уже от пельсинов этих… Помоги, сынок, — тон ее стал просительным. — Народ вон говорит, что ваш жом того… прислушивается. А нам соку бы… черничного!..
Кметов молча смотрел на нее, и в голове бегали разные мысли. Подсадная?.. Или святая простота?.. А может, вот это и есть глас народа, незамутненный, истинный?.. Прислушиваться ли к такому гласу?.. Черничный сок. И тут он все понял.
— А сколько литров? — спросил он.
— Вот! — обрадовалась баба Таня. — Сразу бы спросил. А то — лягушки!.. Литров, стало быть, две тыщи, на полсотни семей. Понравится — еще будем брать.
Кметов взял бумагу, стал писать.
— Куколь кто? — спросил он, глядя в бумагу.
— Так мы ж куколь и есть. Кто ж еще? — удивилась баба Таня.
— Пишу, значит, чички — две тыщи литров…
— И коквы! Столько же!
Кметов удивленно поднял голову. Про кокву он не слышал. Но баба Таня поняла, разъяснила:
— Клюквенного, значит, соку.
— Гм. И коквы — две тыщи… Теперь вот что. Пойдете на склад, найдете там такого Пыжа, Василия Степановича. Отдадите ему эту бумагу, скажете — Кметов распорядился услышать глас народа. Он поймет. Юфту ему отдадите.
— А жмак-то когда? — забеспокоилась баба Таня.
— Это уж Пыж вам скажет.
— Спасибо, милый, спасибо, голубчик! — заговорила она, бочком придвигаясь к двери. — Будешь в Курково — заходи, всегда рады!
— Зайду, зайду, — хмуро пообещал Кметов, закрыл за ней дверь, медленно вернулся к столу. О том, что он только что сделал, не хотелось и думать. Чичка, куколь. Экий мерзкий жаргон, с тоской думал он, глядя в окно. Или язык нового мира. Народ хочет черничный сок, не заграничный. Народ — патриот. А мы — не патриоты? Чью волю мы исполняем? — с тоской думал Кметов, глядя в окно. Ведь строили баррикады, гибли — за сок. Отцы, деды. А нынешние-то, куколи, — черничный сок им подавай. Подавай чичку с коквой…
И не было сил у Кметова встать, замахать руками — кыш, мысли негодные! Они, негодные мысли, пользовались этим и радостно кишели в его ослабевшей голове.
Так, в мрачном и унылом расположении духа, досидел он до конца рабочего дня, ни разу не притронувшись к заветному отчету. Глядел в окно, вздыхал. За окном шел дождь. Серые тучи изливали на жом всенародную скорбь. Сок-сок-сок! — стучали по стеклу дождевые капли. Вот тебе, бабушка, и куколь, тоскливо думал Кметов.
Вдруг что-то привлекло его внимание. От цехов шли к воротам темные кучки людей, но, не доходя до ворот, останавливались на стоянке, перед его окнами. В сгущающихся сумерках ему могло это и показаться, но люди смотрели на его окна, вспыхивали огоньки их папирос. Молча они ожидали чего-то. Кметов понял, что что-то произошло, и ему стало жутко. Ведь это рабочие цехов, не народ, принялся он успокаивать себя, отступая в глубину кабинета. Это — свои. Надо свет потушить, билась в голове последняя мысль, из тех еще, негодных, что теперь запрятались по темным углам. И он уже направился было к стене, чтобы повернуть выключатель, как зазвонил телефон.
Он звонил часто, настойчиво, тревожно, и Кметов окончательно убедился в том, что случилось не просто что-то, а это «что-то» — большое и непоправимое.
Он и сам не помнил, как оказался в кабинете Толкунова. Как сквозь сон, ощутил он себя в кругу пристальных глаз. На него смотрел Домрачеев, на него смотрела Колобцова, на него смотрел Толкунов, забившийся в самый угол. Сидели какие-то люди, по виду министерские, и тоже молча смотрели на Кметова. Но главное, смотрел на него сидящий за толкуновским столом бритый желтый человек с мешками под глазами и странными, будто вывернутыми наизнанку ушами, и Кметов сразу же узнал его — то был заместитель фон Гакке, Соковнин. Видно, до его прихода они что-то обсуждали, а теперь вот смотрели на него. Все смотрели на него, молча, и страшно сделалось Кметову.