Он понимал, что такое глумление над беззащитным не пройдет ему даром, что город, терпеливо снося его насмешки теперь, припомнит их ему потом, и как припомнит. Но все же он не мог сдержаться. Веселость его внезапно перешла в горечь, он задохнулся. Вот, лежишь, город, не знающий времени посещения своего! Лежишь под снегом, как будто ты озимая пашня, и скоро время взойти всходам твоим. А что с твоими людьми, ты знаешь? Или думаешь, это они и есть всходы, ты засеял их, ты и пожнешь? Но пожнешь ты бурю, город, навлекший на себя несчастье, словно снег, бурю, которая сорвет с места людей и унесет их от твоего холода в дальние края, где тепло. Там пустят они корни, там выбросят новые побеги, а ты будешь сокрушаться, город, стоящий на песке! И сокрушение твое близко. Оно с теми, кто придет на смену оставившим тебя!
Штреле не ждал ответа на свои слова. Он свыкся с тем, что его просто не замечают, и он только попусту пропитывает каждое слово пространных своих монологов дефицитным и дорогостоящим ядом сарказма. Город был нечувствителен к этому яду, как мангуст. Он мог запросто сожрать Штреле, как шипящую кобру, не поперхнувшись. Но тут он, видно, не собирался дальше терпеть. И, словно гигантский морж, внезапно появляющийся из-подо льда перед опешившим промысловиком и нависающий над ним своими грозными бивнями, взметнулось над Штреле из снега, все темное, бесформенное, громадное, здание выставочного зала. И он попятился от него, застигнутый врасплох, и ступил в снег, и провалился по колено, точно в ловушку угодив. Огромное здание нависло над ним своим темным телом, и лишь сбоку светилась галерея, где были выставлены работы Муралова. Почти настигнутый, загнанный, перепуганный, вбежал Штреле внутрь и тем еле спасся от гнева разъяренного зверя.
В грудь ему уперся автомат моджахеда. Борец за веру был сфотографирован как есть, в полный рост, в тот момент, когда, взяв наизготовку, готовился дать очередь по кому-то за спиной фотографа, а может быть, и по нему самому. Фотография была увеличена до размеров плаката и висела прямо напротив двери, так что каждый входящий тут же оказывался на мушке у моджахеда. Не понимая, куда попал, Штреле сделал несколько шагов и остановился. Вместо выставки картин здесь была выставка фотоснимков. Все стены были увешаны крупными черно-белыми фотографиями, сделанными с разных ракурсов и разными авторами, но объединенными одной темой: на всех была война. Штреле попал на выставку фотоснимков, посвященных современным военным конфликтам. Это было уже совсем не его, и он беспомощно огляделся. Посетители разошлись, лишь в углу за столиком сидела дама- администратор. Прекрасно понимая всю бесполезность того, что делает, он все же подробно расспросил ее о выставке работ Муралова и как должное принял ее совершенное неведение. Больше спрашивать было некого. До закрытия оставалось 20 минут. Со стен смотрели на него беженцы, воины гражданского ополчения, просто люди с автоматами. Сам не зная зачем, он стал ходить по залу и разглядывать снимки. Подобно большинству художников, он относился к фотоискусству с предубеждением: слишком достоверно оно отображало жизнь, слишком прижизненно. Он не мог смириться с тем, что такие вот снимки традиционно считаются лучшим способом запечатлеть историю. Он еще мог согласиться, что они в силах рассказать свою историю наподобие тех, что рассказываются в банях, но до того, чтобы стать единственным доказательством правдивости ее, этим снимкам еще далеко. К тому же тема их не отличалась новизной, что он с удовольствием и отметил: опять война, и опять взялись играть на беспроигрышной струне, хорошо поставленным голосом взывать к состраданию, надавливать на точки, давить на которые давно уже считается дурным тоном хотя бы потому, что всем они так же отлично известны, как коленный рефлекс. Но что-то на этих снимках все равно трогало. Не люди. Слава богу, на его коленный рефлекс снимки современных концлагерей уже не действовали ударом молотка. Раздражало именно их качество, добротное великолепие плотной глянцевитой бумаги, четкий фокус изображения без размытости, без пятен. Как не похожи они на снимки времен второй мировой, на которых подлинное страдание. А тут? Поза, рассчитанная на помощь международных благотворительных организаций. Вот этот смеется. Узник концлагеря. Всякий на его месте засмеется, когда на заднем плане начнут выгружать из самолета коробки с гуманитарной помощью. Штреле с горечью отвернулся. Люди все одинаковы, их реакция предсказуема, их поступки…