Город. Вот чья участь действительно трогала. Город, чьи улицы жестко проминаются гусеницами танков, чьи дома обрушиваются, который сходит на нет под непрерывными бомбежками. Город на снимках страдал по-настоящему. Он не вставал в позу, не нюнил, не напрашивался на чью-то безвозмездную помощь. Он терпеливо принимал свою участь тельца, закладываемого собственными жителями неизвестно во имя чего, — просто обычай требует несколько раз в вечность приносить в жертву город, чтобы умилостивить кровавых богов. Но разве один только город? Города — большие и малые, — сколько раз в вечность бывают застигнуты они войной, как снегом, как бурей, как градом, градом бомб и мин, град бьет города на снимках, они стали под ним похожими друг на друга, так что не отличить их лиц. И чем ближе к концу выставки, тем сильнее шли они на убыль, точно луна, превращаясь в мертвые руины, к которым даже их жители были равнодушны. Одна лишь природа сжалилась над городами на снимках, прикрыв их снегом, как платом, чтобы не смотрели они так страшно на живых. Но снег сходит, и устроители выставки, зная это прекрасно, благоразумно оставили в качестве открытого финала открытую же книгу отзывов для посетителей, до которых так и не дошло, что история эта до конца еще не досказана.
Итак, Штреле уперся в стенку. Пора уже было на выход, и ничего он для себя так и не узнал. Но тут он заметил в самом закутке две картины, оставшиеся здесь, видимо, еще с прошлой экспозиции. С первого же взгляда он признал в них кисть Муралова. Это было ясно даже в таком неверном освещении. Одна была городским пейзажем, сделанным с возвышения, — такие пейзажи Муралов писал десятками в угоду города. Намного интереснее была вторая картина, и именно она приковала к себе Штреле.
Картина осыпалась. Началось это, по-видимому, сразу же, как подсохли краски, потому что большая часть поверхности картины уже являла собой голый серый холст, и неудержимо и бурно чешуйки краски продолжали опадать и устилать пол тонким желтым налетом. Но именно в силу своего ежечасного неумолимого исчезновения картина властно притягивала к себе, будто давая понять, что еще один день — и исчезнет, пропадет сам ключ к ней, ключ к изображенному. «Портрет А. Грунта», — значилось на табличке.
Но А. Грунта на портрете уже не было. Видно, его заблаговременно предупредили о том, что через некоторое время он может безбоязненно уйти, никому не помешав. Но перед уходом он, по чистой забывчивости, прихватил с собой пресловутый ключ, сунув его в карман своего пиджака, и теперь приходилось только гадать, с какого гвоздика он его снял, прежде чем уйти. Вместо себя он не потрудился даже оставить четкого контура, — так, черт-те что, дыра посередине холста, по бокам которой пока сохранялся интерьер комнаты, окно с заснеженным нелюдимым видом, где по серому небу улетал вдаль неотчетливый птичий клин, сама комната — одни голые стены да собранная в углу куча каких-то наспех связанных узлов.
Штреле критически разглядывал картину. Он лишний раз убедился, что Муралов на первых порах тоже терпел неудачи в своих опытах с грунтом. Да и как еще можно назвать эту картину? Ее и оставили-то висеть здесь, справедливо посчитав творческим неуспехом художника, редким для него, а потому простительным. Ну не будут вносить ее в каталоги. Ну не станут упоминать. С кем не случаются неудачи на первых порах!
Но как же теперь быть с Мураловым? Где его искать, и стоит ли искать его вообще? Штреле перевел взгляд на вторую картину и в ней увидел ответ. Ибо тут, в темном углу, почти незаметный для постороннего глаза, висел тот самый, воспетый слухами автопортрет Муралова, умело стилизованный под те удивительные китайские пейзажи, которые принято относить к жанру «горы и воды.» Никогда еще Штреле не видел, чтобы Муралов, тот маленький человечек с котомкой в левом нижнем углу картины, писал в таком стиле. Но это был он, и это его кисть прорывалась сквозь традиции исконного китайского жанра. Это его волей вместо гор и водопадов весь план картины заполнил город, он был как паводок, ему было места мало, против своего желания он теснил с холста все, даже крохотную фигурку путника. Возможно, знай он, что этот путник — Муралов, он кинулся бы ему вдогонку, настиг, вернул обратно, ведь все еще только начинается: на грунт кладутся краски, краски покрываются лаком, возникает прекрасная картина преображенного города, без размытости, без пятен в прошлом, — прекрасная картина лучезарного будущего. Но грунт уже не держит. Грунт не держит. И одному Муралову известно, какие ростки лелеет в себе город под толщей снега.