— Нет? — ну вот зачем она еще и переспрашивает?
Щекастая побледнела еще сильнее.
— Оно… как скоро оно рванет?
Я закусил костяшки, чтобы не визжать от ужаса. Ну, как бы, так-то я давно, наверно, обгадился бы от страха… но перед двумя девчонками? Как-то неловко.
Даже внутри Жала. Ой-ой-ой.
— Ну… самые долгие продержались двадцать пять и тридцать восемь минут, — это когда я сумел заговорить. — Но вообще… здесь же время идет по-другому. Быстрее, чем снаружи. Для нас может пройти часов пять-шесть. Только…
— Только — что?
Я промолчал. Ну… как бы… стоит им говорить?
Не дождавшись ответа, щекастая посмотрела кругом. Осторожно.
— Говоришь, чем медленнее двигаться… — она не закончила. Как я, повела рукой в воздухе — слегка свободно, затем — через силу. — Если будем идти очень медленно?
— Ползти, — поправил я ее. — Опрокидывает. Ты же пробовала.
— Значит, ползти!
Кажется, длинная за спиной затаила дыхание.
— Получится?
У меня кружилась голова.
— Ну… есть одна запись. С камеры рядом с Жалом. Это было в Гомеле, там оно провисело двадцать пять минут. Там чувак как бы тоже пробовал из него выползти.
— И?
— Ну… он почти успел.
Щекастая выудила из кармана резинку. Собрала волосы в пучок.
— В задницу ваше почти. Я поползла, — сообщила она мне.
Вздрагивая, когда невидимые руки тянули ее к Жалу, встала на четвереньки. Сделала несколько мелких шажочков, преодолевая призрачные путы.
Мы с длинной МашеКатей посмотрели друг на друга.
— Ну… пошли.
— Поползли?
— Ага.
Это было как будто ползешь по наклонной. Очень длинной наклонной. Которая, знаете, так будто наклоняется на тебя всякий раз, как ты делаешь движение. И чем быстрее двигаешься — тем резче наклоняется доска.
Впереди мелькали синие джинсы щекастой. Я старался не пялиться слишком пристально на то, что они обтягивали… Да фигле — все равно ей не видно, куда я смотрю!
Да и это. Всякое дерьмо, поднятое водоворотом — стекляшки, камушки, ветки — вот это вот все — тоже мешалось.
Впереди выгибался уступ. Дома, размазанные в пятна, косо вытягивало в дугу из-за его края. Вечернее солнце — красное, как уголь — пялилось на нас из сине-зеленого неба. Мерно и глухо выли где-то вдали противоугонки.
Сердце шибало в ребра, а перед глазами скакали точки. Ноги горели. Чертова доска запрокидывалась все выше и выше.
— Уй, блин! — это щекастую швырнуло на меня. Я в этот момент подтягивал себя вперед за какой-то бордюрчик. Она врезалась в меня ногами, нас обоих отбросило назад.
— Руки убрал!
— Чего? Слезь с меня сначала!
— Ребят, вы там нормально? — это уже длинная. Она встревоженно смотрела на нас.
Мы забарахтались, пытаясь распутаться. Щекастая шипела сквозь зубы. Твою ж душу! Как она умудряется поворачиваться так, что под руку всякий раз попадает что-то неподходящее? Не, ну как посмотреть, неподходящее…
Длинная лежала на спине, головой к краю площади.
— Ребята, — протянула она. — Вы чувствуете? Чем ближе к краю, тем сильнее напор.
— И воздуху не хватает, — встревоженно поддержала ее щекастая.
Я посмотрел на возвышавшийся над нами край площади, над пляской пыли в эпицентре Жала. Пляска постепенно успокаивалась, лишь в одной точке неподвижным смерчиком дрожал пылевой столбик.
Зато над краем — размазанным в сюрреалистичное месиво краем Жала — тянулись бледные белесые полоски.
Ну вот нахрена, нахрена я догадался, что они означают?
— В твоих статьях ничего про это не написано? — спросила щекастая.
— Ну… ты же понимаешь. Жало — такая штука. Его не так часто получается обследовать до взрыва. А чем дольше оно существует — тем сильнее взрывается.
Я видел видеосъемку взрыва в Сент-Луисе. Взрыв был, знаете, как в киношке. Огромное огненное облако, и прямо на глазах им накрывает два квартала. А потом оно чернеет и поднимается таким грибом, как при ядерном взрыве.
Щекастая из-под руки смерила расстояние до ближайших домов.
— Как далеко оно тянется?
— Метров от пятидесяти до полукилометра, — сообщил я. — Как повезет. Вроде бы крупные живут дольше, но самое мощное было шестьдесят в поперечнике. Никто точно не знает.
— Ох, божечки, — та прижала руки к щекам. — Ну за что? Ну почему опять мне?!
МашаКатя осторожно поднялась. Шатаясь, двинулась в нашу сторону.
— Уй-ё! Стой!
Мой окрик запоздал — она уже преодолела несколько метров, разделявшие нас.
— Что… ой, — она виновато посмотрела на с таким трудом отвоеванный и утерянный отрезок пути. — Ну… ладно.
Села на брусчатку рядом с нами. Уставилась в запрокинутый город и темнеющее небо. Над крышей вальяжно помахивал лопастями вертолетик.