Я отшатнулся.
— Что?! Ханна, как… откуда ты все это знаешь?
— Жало воспринимает. Анализирует. Каждая волна, отразившаяся от твоего тела, каждый электрон, испущенный и поглощенный его атомами, каждое перераспределение массы — все воспроизводится и регистрируется здесь, в замкнутости, записывается на стоячие автоусиливающиеся волны. Можно делать выводы. Можно понять очень многое, Костя. Особенно за бесконечное время. Можно воссоздать очень многое. И многих.
Меня прошибло холодным потом. Ноги вновь подогнулись.
Кажется, три минуты назад я думал, что больше охренеть уже точно-точно невозможно?
Не, ну это уже тенденция.
— Двести… восемьдесят миллионов?
— Двести восемьдесят миллионов триста пятьдесят четыре тысячи семьсот четырнадцать лет, двадцать суток, шесть часов, пятьдесят три минуты и шестнадцать секунд на момент, когда ты закончил фразу. Это если тебе очень важна точная цифра, — сухо сообщила Ханна.
Я как-то пропустил мимо ушей.
— Что… А что сейчас с Землей? — из тысячи вопросов, вертевшихся на языке, этот почему-то подвернулся первым.
Ханна улыбнулась. Улыбка вышла какой-то растерянной.
— Костя, блин. Слова «сейчас» и «Земля» в контексте нашего диалога — они, если честно, хреново сочетаются.
Вот теперь я и вправду уселся на песок. На случай, если, как девчонка, хлопнусь в обморок.
— Разъясни.
— «Сейчас» здесь нет никакой Земли. И никогда не было. Как и Эквестрии. А вот если ты хочешь спросить, что случилось с Землей в те же сроки — тогда затем ты и здесь, чтобы мы с тобой создали ответ на твой вопрос.
Не. Кто-то сошел с ума. Я? А может, все проще? Может, на Ханну плохо подействовали простреленная рука и второе по счету межпланетное путешествие? Может, ее собственный разум, как там она выразилась? Утратил стабильность?
Не. Конечно, очутиться в голой пустыне с сумасшедшей на руках — приятного мало.
Но почему-то мне очень так хотелось поверить в эту версию.
Правда, в зеленых глазах не было безумия.
А о том, что в них было — мне вот реально не хотелось задумываться.
Если бы меня кто-нибудь спрашивал.
— Здесь — это где? — пробормотал я непослушными губами.
Ханна почесала затылок.
— Наверно, так будет быстрее.
Рев.
Грохот дождя и звук выстрелов. Девичий стон и гул моторов. Лязг металла и грохот камнепада. Все — наложенное само на себя, слившееся в какафонию, ревущее, грохочащее, усиливающееся в свирепом крещендо…
Свет.
Пламя земного солнца и золото эквестрийского светила. Лампы на улицах Праги и оранжевый шар взрыва. Прожектора вокруг Жала и фонари на кронштейнах дронов. Все — нестерпимо яркое, горящее все сильней и сильнее, выжигая глаза, выжигая мой мозг…
Лабиринт.
Женские лица и камни древней столицы. Миллионы оранжевых контейнеров, тысячи дронов в камуфляже, сотни Ханн и Кэт. Все мчится на меня с немыслимой скоростью, скручивается, сжимается, растет, искажается, выворачивается наизнанку, обращается в зеркала и пещеры, миллиарды ходов и зеркальных шаров, все кипит, сливается и разделяется бессчетным множеством теней, машин и людей…
Вспышка.
Выжигающая, кажется, сами мысли.
Ветер — холодный. Песок — шершавый. Мышцы — сведены судорогой.
Я втянул в легкие воздух, с усилием развернулся. Посмотрел на бесстрастно стоящую надо мной Ханну.
— Что… Что это было?!
— Петля. В том ее виде, который можно воспринимать твоими глазами и ушами — по крайней мере, короткое время, — сообщила Ханна. — Это, естественно, не настоящий ее облик, а просто еще одна реконструкция. Но уже ближе к истинному положению дел.
Я сел. Принялся отряхивать песок, в основном — чтобы чем-то заняться и вытряхнуть из башки грозящие разорвать ее мысли.
— Костя, — мягко сказала Ханна, опускаясь на песок рядом со мной. — Надо торопиться. Конструкт расположен вне времени, но здесь, в петле, это немножко не совсем так. Каждый квант излучения копируется и множится. Энергия копится, пока управляющий контур не сгорит к такой-то матери. Между прочим, отчасти потому Жало жестко ограничено временем существования сложного наблюдателя в приемном световом конусе. А то было бы чересчур легко невзначай спалить Вселенную петлей с бесконечным сроком контакта. Нужно сделать выбор.
Я наконец набрался смелости посмотреть в ее лицо.
— Какой… выбор?
Девушка очень облегченно выдохнула.
— Видишь ли… Костя, бран-конструкт может очень многое. Переносить в пространстве и во времени, хранить информацию, перетаскивать звезды и планеты между орбитами. Но и у него есть границы. Он может обеспечить собственное появление, но не может создавать парадокс. Любая информация, передаваемая в его собственное прошлое искажается. Цензурируется. Возникают лакуны, накладываются друг на друга. По факту, мы вроде как видим весь предстоящий ландшафт Жал, как суперпозицию разных историй.