— Мне все платят, на кого я накат сделал, — похвастался Петя. Видя, что Ломов спокойно стоит, прислонившись к шкафу, а больная рука висит на уровне груди, он почувствовал себя еще увереннее, перестал нацеливаться острием финки в горло хозяину. От грубой кожи его куртки несло рыбьим жиром, на худом подбородке завивались светлые волосинки. Вот именно в это уязвимое место и обрушил свой левый булыжник-кулак Ломов. Он не сомневался, что этот проверенный неоднократно удар отключит дохляка. Глухо стукнулась о линолеум выпавшая из руки придурка финка, а сам он, подогнув ноги в коленках и закатив глаза, сунулся башкой в грудь Хруща. Брезгливо оттолкнув его на середину кухни, Михаил поднял нож и сунул в карман просторных брюк. Хотел было ногой ударить поверженного в морду, но вспомнил, что на нем тапочки, и не стал мараться.
— Где ты подцепила этого «отмороженного» с бритой башкой?
— Я подцепила? — возмущенно всплеснула руками Примакова. — Да он мне уже с полмесяца не дает проходу! Не могу уже харю его противную видеть! Белоглазый лопух!
— А ко мне привела?
— Так он ножом пригрозил! И может запросто ткнуть, я видела, как одного парня во дворе у склада пырнул... Когда выпьет, прямо бешеный. Как ты его, Миша, одним ударом! Я даже не заметила, как ты рукой взмахнул.
Ломов приподнял Петю за воротник кожаной куртки, доволок до дверей, отворил их и вышвырнул на лестничную площадку. Подумав, снова вышел туда и отволок отключившегося парня на площадку ниже, прислонил спиной к ребристой батарее парового отопления, похлопал по впалым щекам и, оглядываясь на двери, прошипел:
— Еще раз попадешься, вонючий глист, на глаза — прибью! Слышишь, Лягушонок?
Нина уже выкладывала на кухонный стол водку, закуску. Успела снять с себя синее пальто с серебристым воротником, надеть тапочки. Взглянув на мрачного Хруща блестящими глазами, улыбнулась:
— Говорила ему, дурачку, что к тебе лучше не лезть... Не послушал. Очухался хоть?
— Трахалась с ним? — сурово посмотрел на нее Михаил.
— Он пообещал грудь отрезать, если я...
— Не туберкулезник, часом, он?
— Да вроде нет, — улыбка сползла с круглого, глазастого лица. — С чего ты взял? Не гляди, что на вид дохлый, — он не слабак.
— Вот жизнь! — наливая себе в стакан из литровой бутылки «Кремлевской», сказал Ломов. — Всего на месяц отошел от дел... и вон какие пироги: магазинчик на Восстания какое-то быдло оккупировало, мою бабу прямо из-под меня увели...
— Не увели, Мишенька, — хихикнула Примакова, — я же тут, с тобой! Мишенька, а как же ты со сломанной рукой-то? Сможешь ли?
— Вот если бы штуку свою сломал, — сказал Хрущ. — А рука нашему с тобой делу не помеха, а? — и смачно шлепнул ее по округлому аппетитному заду.
Глава пятнадцатая
КАКОГО ЦВЕТА СЧАСТЬЕ?
— А ведь Арнольд Семенович сделал мне предложение, — сказала Кристина, любуясь из окна квартиры Князева на Фонтанку и кусок Аничкова моста с двумя бронзовыми конями. Она в замшевой юбке, колготках телесного цвета и шерстяном тонком свитере. Все это подчеркивает ее стройную фигуру, высокую грудь. Золотистые вьющиеся волосы спускаются на плечи.
— Завидный жених, — откликнулся Артур, возясь у окна с лазерным проигрывателем, в котором стал заедать приемник диск-компакта. Плохо выдвигается из аппарата!
— Правда, потом ему было стыдно за себя, что доверился мне, — продолжала она. — Может, он и великий комбинатор, Артур, все одно — неприятно быть шпионкой при человеке, который тебя боготворит. Знаешь, что он мне сказал, когда я, уволенная по сокращению штатов, покидала его «Радий»?
— Надо же! — усмехнулся Артур. — Он еще и прощальную речь произнес?
— Кристина Евгеньевна, сказал он, вам не идет быть Матой Хари. Вы так и передайте своим начальникам: большой грех использовать такую обаятельную женщину, как вы, в своих низких целях...
— А воровать и наживаться, чем он вот уже несколько лет занимается, — это высокая цель?
— Ты, конечно, умнее меня, — усмехнулась Кристина. — Нашелся бы что сказать. Я ничего не ответила, забрала документы, трудовую книжку и…
— ...и гордо вышла из офиса, хлопнув на прощание дверью, — ввернул Князев, нажимая на кнопку проигрывателя. Большую комнату с высоким потолком наполнила камерная хоровая музыка восемнадцатого века, Бортнянский. Артур любил классику, особенно камерные церковные хоры. Разве можно сравнить это великое искусство с дикими завываниями современных бардов, оглушающих зрителей электронными инструментами?