— Да нет, не хлопнула я, дорогой, дверью, — со вздохом произнесла Кристина, — я ушла скорее как побитая собака... — Она подошла к выпрямившемуся у проигрывателя Артура, прижалась лицом с погрустневшими синими глазами к его груди и попросила: — Милый, обещай больше не заставлять меня заниматься такими делами, а? И не надо громких слов о борьбе с преступниками, мафиози, взяточниками. Занимайся ты со своими друзьями всем этим, а я, Артур, женщина. Да, я пострадала от них, но ведь и что-то уже сделала, верно? Но больше не буду, не могу! Если бы ты знал, как горело у меня лицо, когда я чуть ли не бегом летела к себе домой от Шишкарева. Я понимаю, он бабник и все такое, но я ему нравилась по-настоящему, понимаешь? Он мог полюбить меня...
— А ты его?
— У меня есть ты, Артур, — помолчав, сказала она. — Зачем мне кто-нибудь другой?
— Но он мог бы дать тебе то, чего нет у меня — роскошь, богатство, повозил бы тебя по заграницам...
— Ты это серьезно, Артур? — Она отодвинулась от него, приподняла, пышноволосую голову и пристально посмотрела в его серые с зеленью глаза.
— Не терзайся, девочка, — поцеловал он ее в губы.— Я не верю, что вор, жулик, взяточник и тем более убийца может быть вместе с тем и неплохим человеком. Понимаешь, это несовместимо. Есть Добро и Зло. Они так же несоединимы, как лед и пламень.
— Арнольд еще и убийца? — Ее глаза стали еще больше.
— Я вообще. Может, Шишкарев еще и не потерянный человек... — сказал Артур. — Давай послушаем «Услыши, Боже, глас мое». Музыка написана Бортнянским более ста лет назад, а как за душу берет, а?
— Бортнянский... я про такого и не слышала, — послушав хор, тихо произнесла Кристина. — Нам с детского сада внушали, что Бога нет, а оказывается, великие композиторы, художники славили Бога и посвящали Ему свои лучшие произведения. Моя бабушка говорила, что старинная музыка, древнее искусство — это от Бога, а почти все современное — эти песни, кривляние на сцене полуголых девиц с микрофоном во рту, чернуха, порнография, фильмы — это от дьявола.
— Не думай об Арнольде — я уже видел его в машине с молоденькой девчонкой. Истинный самец на «Мерседесе»! Вез ее на дачу в Комарово, — сказал Князев. — На этот раз он вывернулся, хитер, черт, ничего не скажешь! Но в другой раз — попадется, если у него рыльце в пушку.
— Только без моей помощи!
— Кристина, поверь, я не хотел тебя и в это-то дело вовлекать. Обещаю, что больше никому не позволю использовать тебя в каких-то целях... Как принял тебя Иванов?
— Иван Иванович — замечательный дядька! — улыбнулась она. — Он меня повысил в должности, и зарплата у меня теперь точно такая же, как была в «Радии».
— Я даже знаю, что Саша Мордвин попал в твое подчинение...
— Артур, давай не будем вспоминать прошлое? Я имею в виду — тех людей, которые когда-то были с нами... Ну, ты понимаешь, о чем я?
— Прошлое, дорогая, за порог не выбросишь, как мусор, — дрогнувшим голосом произнес он. — Прошлое — это тоже наша жизнь. Ну а ревновать я тебя не буду, надеюсь, как и ты меня?
— Я даже не знаю, что это такое — ревность... Ну разве что из книг.
— Это потому, Кристиночка, что всегда мужчины тебя к кому-то ревновали... И еще... — он запнулся.
— Договаривай, — потребовала она.
— Может, ты еще по-настоящему никого не любила.
Она задумалась на секунду, потом взглянула ему в глаза:
— Я бы не вышла замуж за Игоря, если бы он мне не нравился.
— Нравиться и любить — это разные вещи, — немного приглушив музыку, сказал он.
— А ты любил?
— И жену, и дочь, — ответил он. — Но их нет, а жизнь продолжается. И Всевышний, руководящий нами, послал мне тебя... И до нас люди любили, разочаровывались, теряли любимых, вновь находили, а были и такие, что постригались после несчастий в монахи и посвящали себя Богу.
— Это музыка навеяла такие мысли...
— Может быть, — сказал он.
На дворе ноябрь, в начале месяца вдруг выпал в Санкт-Петербурге обильный снег, несколько дней продержался, задавая лихорадочную работу дворникам, а затем стал таять, лишь к вечеру подмораживало и дороги превращались в ледяные катки. И сейчас небо над Фонтанкой было низким, лохматым, моросил мелкий дождь, на асфальте блестели, отороченные ледяными корками, большие лужи. Проносящиеся по набережной машины разбрызгивали их, заставляя прохожих прижиматься к домам, а сверху на них нацеливались заостренные рубчатые сосульки. Морозы и оттепели выводили из строя водосточные трубы, некоторые не выдерживали ледяных пробок, их распирало на сочленениях, и целые секции обрушивались на тротуары.