«Ах, Маргарита-Маргарита, ну что ты за птица робкая!» – думает мать, но предпринимает ещё одну попытку расшевелить и развеселить дочь:
–Как насчёт кабана? По-моему, это будет остроумно!
На её собственный взгляд – это остроумно. Кабан пригодится в хозяйстве – это полезный дар, так что Генриетте не возмутиться, а с другой стороны – обитающей в лесном мраке, щетинистый, безобразный, портящий виноградники и фруктовые деревья вонючий зверь – это издёвка.
–Да, мама, – уныло соглашается Маргрита.
Терпение не вечно. Мать резко останавливается, сильным движением, которое никак не подходит к движению т недавней болезни (откуда только силы находят?) разворачивает дочь к себе лицом, встряхивает за плечи:
–Да что с тобой не так? Ты точно курица сонная! Унылая, бледная, блеклая! Очнись! Заколдована ты, что ли?..
У Маргариты в глазах слёзы, но она не пытается сопротивляться матери. Напротив, кажется, даже будто бы рада гневу материнскому, точно в нём сейчас она обретёт спасение.
–Ах, мама! – Маргарита бросается к ослабленной, уже жалеющей о своей резкости (ну не всем быть яркими и ловкими в жизни!) женщине, заливается слезами, уже не стыдясь своей слабости. – Ах, мама! Если бы ты знала…
–Ну тише-тише, – утешать она не умеет, никогда не умела. Да и сама за жизнь плакала раза три-четыре, едва ли больше. – Маргарита, не реви, глаза опухнут, выцветет вся синева! Что с тобою, дитя?
«Влюбилась?» – предполагает материнское сердце, но тут же отвергает саму мысль. Маргарита ещё холодна, весна не пришла к ней. да и слёзы уж больно горькие.
–Мама! – Маргарита смотрит на неё с надеждой, – только не считай меня сумасшедшей, прошу тебя!
–Хорошо, – обещает мать, а про себя думает, что начало ей совсем не нравится. Вряд ли после этого её дочь скажет, что полюбила ежевичное вино, которое прежде и пить не могла.
Но что-то же она скажет?
–Я дева только в свете дня, – голос Маргариты дрожит, да и сама она крепостью не отличается. Кажется, ещё немного и она упадёт в обморок, –только до ночи, мама! А дальше, как только темно, как луна…
Она застывает, словно боится произнести, прячет глаза, не решается.
–Ну?! – сколько же нужно терпения? Ну? В чём тайна? В чём, Маргарита? Нервы и без того натянуты как тетива, скажи уже, а то режут нервы душу.
–По ночам я белая лань, – голос Маргариты падает, и она выдыхает, решилась!
Сначала из груди матери вырывается нервный смешок. Придумала! Лань она! Напугала! Выдумщица! Надо пригласить духовника назавтра и…
И вспоминается против воли, всплывает в материнской памяти история из юности, тот подстреленный олень, ею же самой и подстреленный, и его громадная туша, которую затягивали люди отца на двор.
–Что же ты сделала? – к ней самой тогда сбегала по ступеням мать, – что ты сделала, Антея?
–С одного выстрела! Прямо в глаз! – хохотал отец, довольный ловкостью своей дочери, – ты бы видела это!
–Что же ты сделала…– мать не слышала отца, смотрела на неё, Антею, в ужасе, – вы разве не знаете, что охота в этом краю запрещена, что…
Сказки, сказки! На них росла сама Антея. Помнила она их, знала крепко – что, дескать, был святой дух-покровитель, что принимал он образ оленя и жрецы и жрицы приходили в леса на четвёртый день лета, чтобы вознести ему почёт и дары.
–Сказки это! – хохотал отец, и хохот его подбадривал присмиревшую тогда Антею. – Не слушай её! Леса тут богатые, а жрецов и жриц уже давно и нет. все охотятся и мы тоже станем. Человек на то и существует, чтобы охотиться!
–Осквернение это! – спорила мать, и глаза её полнились ужасом. – Не простит вам дух, и заклятые земли…
–Уймись! – отец потерял терпение, – дочь напугаешь!
–Отомстят, – повторила мать, на Антею глядя, – через детей… дождутся они, как зверьё дети твои сгинут, проси прощения!
–Уймёшься ты? – взревел отец и мать затихла и больше о том не говорила, только на пиру к холодным кускам оленины, залитой брусничным и ореховым соусом, не притронулась. Антея тоже не хотела, но оленина пахла так вкусно, и так все её хвалили за удачный выстрел…