Блестящий темно-синий костюм сидел на нем, как влитой. Галстук был ослаблен и мерцал драгоценным блеском на снежно-белой рубашке с расстегнутым воротом. Пузатые мужчины с почтением расступились перед ним. Один из них поднес зажигалку к его сигарете, будто он только этого и ждал все это время. Разговоры прекратились, все с подобострастием повернулись в сторону своего шефа, ставшего точкой притяжения этого небольшого сообщества курильщиков. Затянувшись сигаретой, Виктор Константинович не спеша выпустил струю сизого дыма вверх и что-то сказал одному из мужчин. Тот поспешно затушил окурок и скрылся за дверьми земельного комитета. Остальные, практически сразу, сделали тоже самое. Виктор Константинович остался курить в одиночестве. Момент для встречи был идеален.
Марья Ивановна уверенно подошла к руководителю земельного комитета.
– Здравствуйте, Виктор Константинович, а я к вам.
– Здравствуйте, очень рад! – ответил Виктор Константинович и с интересом посмотрел на Марью Ивановну: – С чем вы ко мне?
– Сказать вам правду?
– Конечно. Вы же здесь для этого.
– Я люблю вас, Виктор Константинович! Вот, с этим и пришла.
– Очень интересно. А зовут вас как?
– Марья Ивановна. Можно просто, Мария.
– А я, ведь, давно вас жду, Мария.
– Правда?
– Да, Маша, правда. Что же ты так долго не приходила? Чего ждала?
– Боялась…
– Чего же ты боялась, глупенькая? Счастья своего боялась? Разве можно его бояться, счастья своего?
– Не знаю, нет наверное.
– Нельзя его бояться. Я ведь тоже, боялся. Но, не приди ты сегодня, я бы сам к тебе пришел. Как же долго не было тебя, милая моя… пришла, все-таки…
Губы Виктора Константиновича приблизились к лицу Марьи Ивановны, дыхание ощущалось ею уже на своих губах: Маша, Машенька… как же счастлив я теперь. Милая моя, любимая… Губы их соединились в страстном поцелуе. Сильные руки крепко сжимали ее в объятиях. Все поплыло в глазах у Марьи Ивановны, закружилось. Она почувствовала, что груз прожитых лет свалился с ее плеч, упал на одну из елок, сбив с нее гроздь перезрелых шишек. Она снова была молодой. Сердце бешено колотилось, горячая, юная кровь стремительно била в виски, грудь, низ живота. Земля ушла у них из-под ног. Ели, купол планетария, все оказалось внизу. Влюбленные парили ввысь, и ничего на свете не существовало, кроме этих двух любящих сердец…
Что, поверили? Шучу я. Не подошла Марья Ивановна к Виктору Константиновичу, не решилась. Сделав вид, что что-то забыла или потеряла, она покопалась у себя в сумке, развернулась и пошла обратно, завернув в полисадник, под ели. Здесь она постояла какое-то время, рассматривая издалека руководителя комитета, докуривавшего свою сигарету, помечтала о вышесказанном и побрела домой. Решимость встретиться с предметом своей страсти покинула Марью Ивановну навсегда. Написание жалобы возобновилось.
Недели через две, Марья Ивановна перебирала содержимое своей сумки и нашла в ней листок с телефоном психотерапевта. Еще через неделю она решилась записаться к нему на прием.
В отличие от ищущего свой путь Пал-Палыча, о котором я рассказывал ранее, Александр Александрович Роговской с молодых ногтей знал, чего он хочет от жизни. Еще классе в восьмом, он четко определился с будущей профессией и упорно шел к поставленной цели, через все тернии – прямо к своей мечте. Человеком он был точно не глупым, и обучение ему далось довольно легко, если профессия врача вообще может легко кому-то даться.
Как и Пал-Палыч, Сан-Саныч тоже был в курсе, насколько важна внешняя составляющая для успешного развития собственной практики. Поэтому кабинет его тоже был обставлен тщательно, но несколько в другой манере.
Зная о том, какие разные пациенты будут к нему обращаться, Сан-Саныч обставил свое рабочее место максимально нейтрально, заранее исключив любую политическую и иную подоплеку из его антуража. На стене у него, правда, висела пара портретов известных ученых психиатров в пенсне, но идентифицировать их, не имея медицинского образования, было невозможно. На столе у Сан-Саныча стояли две хрустальные пирамидки, вечные часы с замысловатой механикой и молоток невролога, подчеркивающий приоритет научного метода над схоластикой. В остальном же, стол был нарочито пуст, словно он приглашал посетителей к тому, чтобы вывалить на него их нездоровое содержимое, которое исследует и оценит всепонимающий специалист.
Сан-Санычу было немного за тридцать. Выглядел он также, как и его кабинет: неопределенно, в стиле Casual, но с небольшим загибом в сторону официоза и классики. Брюки, рубашка и пиджак у него были разных цветов, но при этом цвета эти были неброскими, будто застиранными. Вязаный галстук был подобран в тон брюк и идеально шел к цвету глаз психотерапевта. Манжеты застегивались на запонки, что сразу повышало статусность их носителя. На носу Сан-Саныча сидели очки а-ля шестидесятые, к слову, с диоптриями. Один край ворота рубашки топорщился из-под пиджака, предавая ему несколько неопрятный вид. Но, это было не случайно. Эта нарочная небольшая помарка в одежде была призвана возбудить в посетителе интерес, желание поправить это недоразумение, от которого можно было развивать уже дальнейшую личную коммуникацию. Правда, работало это только с женщинами, поэтому, перед визитом пациентов-мужчин, край воротничка прятался за пиджаком, как острая сабля в ножны.