Иногда Париж напоминал ему о себе. 8 марта 1759 года власти отменили привилегии для «Энциклопедии», и Палиссо воспользовался этим, чтобы опять пойти на приступ — своей пьесой «Современные философы»', она была с успехом представлена в мае 1760 года, и в ней философы были выведены подхалимами и шарлатанами. Дортидиус — то есть Дидро — был изображен худшим из всех, но был еще и лакей Криспен, которого играл актер Превилы он выходил на сцену на четвереньках, жуя салат, — это был пародийный намек на идеи, высказанные во втором «Рассуждении» Руссо. В ответ тут же полился целый поток брошюр и памфлетов за и против Палиссо: он все-таки зашел слишком далеко. Принцесса де Робек, дочь маршала Люксембурга и покровительница Палиссо, отправилась в театр, хотя была серьезно больна, но ушла из него измученная после первого акта. В тот вечер аббат Морелле сочинил в псевдобиблейском стиле «Видение Шарля Полиса)», где имел жестокость ввести скандальный эпизод с близкой смертью принцессы, якобы именно там понявшей всю серьезность своего состояния. Морелле оказался в Бастилии. Д’Аламбер попросил Руссо похлопотать перед мадам де Люксембург, что тот и сделал, и виновник был отпущен на свободу.
Время от времени до Руссо доходили вести и о Вольтере. В начале декабря 1759 года Мульту известил его о прискорбном влиянии «патриарха» на женевские нравы: «Честно говоря, месье, этот человек причинил нам много зла». Руссо отписал ему в порыве гнева: «Вы говорите мне о Вольтере! Зачем Вы пачкаете именем этого шута строки Вашего письма? Этот несчастный погубил мою родину. Я мог бы ненавидеть его еще больше, если бы меньше его презирал… Не будем более впадать в иллюзии, месье, — я ошибался в моем «Письме к д'Аламберу». Я не считал наш прогресс таким уж великим, а наши нравы — такими уж чистыми. Отныне же наши беды неизлечимы». На этом бы всё и закончилось, если бы Руссо не узнал однажды, что его письмо Вольтеру о Божественном провидении было опубликовано 18 августа 1756 года в Берлине. Откуда там взяли этот текст? Он решил напечатать его сам и предоставить Вольтеру возможность, если он хочет, опубликовать свой ответ. Вполне разумное и честное намерение. Но неожиданно для себя Жан-Жак взорвался: «Я очень не люблю Вас, месье. Вы принесли мне несчастья — самые чувствительные, какие только могут быть, и это мне, Вашему ученику и поклоннику. Вы погубили Женеву — в благодарность за полученное там убежище; Вы оттолкнули от меня моих сограждан — в благодарность за восхваления, которые я возносил Вам вместе с ними. Именно Вы сделали мое пребывание в родной стране невыносимым для меня; из-за Вас я умру в чужой стране — лишенный обычного утешения, умирающих и брошенный, вместо почестей, на свалку, тогда как Вы, живой или мертвый, обретете все доступные человеку почести в моей стране. Я Вас ненавижу — в конце концов, Вы этого сами хотели. Но я ненавижу Вас как человек, который более достоин любить Вас, если бы Вы этого захотели. Из всех добрых чувств, которыми было пронизано к Вам мое сердце, остается только восхищение Вашим прекрасным гением и любовь к Вашим произведениям. Если я могу почитать в Вас только Ваши таланты — это не моя вина. Я никогда не лишу их своего уважения и того отношения, которого это уважение требует. Прощайте, месье».
Вольтер был не столько разъярен, сколько ошеломлен. Он спрашивал у д’Аламбера, не сошел ли с ума Жан-Жак. Отвечать ему он поостерегся. Но в ноябре, когда Консистория запретила ему представлять комедию в его собственном доме, он усмотрел в этом происки Руссо и с тех пор стал питать к нему ненависть.
После этого письма Жан-Жак продолжил принимать посетителей. Впрочем, «вереницы карет» не мешали ему серьезно трудиться над своим «Эмилем» — трактатом по педагогике. Эта идея пришла ему в голову еще в 1756 году в ответ на просьбы мадам де Шенонсо. В конце 1758 года Руссо собрал свои разрозненные записи, намереваясь составить эссе в несколько страничек, но первоначальный проект постепенно разросся. Первый вариант создавался с мая по июль 1759 года в приятной обстановке Малого замка, но он еще не стал тем произведением, которое мы знаем. Окончательный вариант сложился к концу 1760 года, а затем еще несколько месяцев понадобилось, чтобы внести в него поправки.
«Самый дурно воспитанный человек в мире» (как характеризовал его Вольтер) и к тому же самоучка, Руссо выступил в качестве педагога. Конечно, он читал «Мысли о воспитании» Джона Локка, «Опыты» Монтеня и многое другое. Впоследствии не раз возникал вопрос: не был ли «Эмиль» написан им для того, чтобы как-то искупить отказ от собственных детей. «Я предсказываю любому, у кого есть душа и кому довелось пренебречь этими священными обязанностями, что потом он долго будет проливать горькие слезы над своей ошибкой и никогда не сможет утешиться». Возможно и то, что именно написание этой книги пробудило в нем угрызения совести. Но прежде всего «Эмиля» надо воспринимать как еще одно звено в развитии его философских идей. Руссо сам объяснил это Мальзербу, говоря о трактате и двух своих предшествующих «Рассуждениях»: «Эти три произведения неразделимы и образуют вместе единое целое». Что же их объединяет? Антропология, основанная на вере в природную доброту человека!
Развращенный культурой и отчуждающим его обществом, человек потерял свою изначальную цельность. Естественная доброта проявляется в ребенке — и как же сохранить ее, как способствовать расцвету этой человеческой природы, прежде чем отпустить индивида в мир? Как сделать из него «дикаря, пригодного для жизни в городах»? Вот первая строка трактата: «Всё выходит хорошим из рук Творца, но всё деградирует, попав в человеческие руки». Значит, следует воспитывать ребенка вдали от социальных условностей, воспитывать самого по себе — не в расчете на то заранее уготовленное ему место, которое он должен будет занять в этой жизни. «Умение жить — вот то ремесло, которому следует учить ребенка. Выйдя из моих рук… он будет прежде всего человеком».
Эмиль, его воображаемый ученик, наделен от природы вполне обычным умом и хорошим здоровьем. Его воспитатель безраздельно посвятит ему 25 лет жизни.
В первой книге говорится о том, как подобрать здоровую кормилицу, о необходимости растить ребенка в сельской местности, о пользе ванн, делаемых всё более прохладными для закаливания организма; автор советует не обращать внимания на плач, который чаще всего бывает лишь капризом, — это поможет малышу сразу начать привыкать к неумолимому понятию необходимости — к «надо».
В следующей книге рассматривается переход к новому этапу жизни Эмиля, который продлится до двенадцати лет. Это беззаботный период игр, детских забав на свободе: «Люди, будьте человечны — это ваш главный долг… Любите детство, поощряйте его игры, удовольствия, добродушные инстинкты». Юное существо имеет право на счастье, но оно будет иметь его только при условии, если научится сообразовывать свои желания со своими способностями, ибо только в этом случае возможна свобода личности в соответствии с законами природы. «О человек! Сократи свое существование до пределов себя самого, и ты никогда не будешь несчастен». Пусть он научится уравновешивать свои потребности, свои возможности и свою волю. Для этого достаточно дать ему возможность соизмерять свои силы с возникающими препятствиями, ставить его в зависимость, — но не от капризов другого человека, а от «окружающих предметов». Не рассуждайте с ним, как то советует Локк: развитие сознания — это не начало воспитания, а его результат. На данном этапе главное — «не в том, чтобы выиграть время, а в том, чтобы правильно его «потерять». В этом великий принцип «отрицательного» воспитания: не учить сразу тому, что правильно, а предостерегать от ошибок. Не надо опережать природу: никаких систематических уроков, а только физическая активность, развивающая тело и обостряющая чувства. Нужно использовать определенные ситуации для того, чтобы пробудить у воспитанника желание научиться читать и писать, чтобы дать ему понятие о геометрии или представление о его «среде обитания». Предупреждение традиционным гувернерам: «Вы даете знания — что ж, в добрый путь. Я же забочусь о средствах его приобретения самим учеником».