- Позвольте мне спросить, - нерешительно сказал каноник, - может ли быть воля Божья на то, чтобы англичане господствовали над всеми землями до Рейна?
Маршал прищурился.
- Я англичанин, видите ли, и, кроме того, солдат. Такого вопроса я никогда перед собой не ставил.
Что касается Маколея, то он заерзал на своем стуле и, как только маршал замолчал, нагнулся вперед:
- Господин каноник, вероятно, Вы не в состоянии понять все это в полной мере. Ведь для нас Франция - не чужая страна, а как бы вторая родина. На протяжении многих столетий мы плавали из Дувра в Булонь и обратно, словно по реке. На французской земле мы обучились хорошим манерам, усвоили форму государства и права. Под стенами Шартра наши норманнские предки постигли христианскую истину. И по сей день у нас есть кровные связи с этой землей, моя мать родилась в Кане, мой дед погиб во Франции. Наш язык родствен французскому. Менее двухсот лет назад наш король Ричард Львиное Сердце чувствовал себя как дома скорее во Франции, чем в Лондоне, и я полагаю, что если мы потерпим поражение в войне, то герцог Бедфорд этого не переживет. Нас сюда влекут не только жажда добычи, но и шестисотлетние связи.
- Возможно, в будущем эти связи примут другую форму? - тихо спросил Рупертус Гейер. Маршал откашлялся и сказал, что он не будет мешать господам в их беседах, несомненно, более ученых, чем разговоры старого служаки.
- Я намеревался на всякий случай предупредить Вас. Не знаю, буду ли я завтра иметь удовольствие играть роль хозяина этого замка, - он встал со стула. Маколей и каноник также встали, каноник сказал, что завтра рано утром он должен двинуться дальше, ведь его ждут в родном Шпейере. Англичанин и немец поблагодарили маршала, который по-дружески с ними распрощался, прежде чем захлопнул за собой дверь.
- Увидимся ли мы когда-нибудь еще раз, господин каноник? - спросил Маколей.
- Это одному Богу известно. Но я сохраню в памяти нашу встречу, а поскольку наш генеральный викарий всегда страстно интересуется и мирскими делами, то Вы можете быть уверены в том, что, с Вашего позволения, я воспользуюсь нашей беседой и сведениями, полученными от Вас.
Каноник выполнил обещание. Содержание этого разговора у камина с английским доктором права, состоявшегося в ту достопамятную ночь 9 сентября 1429 года, сохранилось в рукописи под названием "Французская сивилла" и датировано 27 сентября 1429 года. Считают, что в XVI веке рукопись была приобретена Мельхиором Гольдастом, который завещал ее городу Бремену. Во время Тридцатилетней войны рукопись попала в Швецию, откуда королева Кристина привезла ее в Рим, по всей вероятности, для Ватиканского архива. Имя автора в поврежденной рукописи безвозвратно утеряно, уже в собрании Гольдаста он фигурировал как "анонимный клирик". Копию этой ватиканской рукописи в 1787 году приобрела Парижская Национальная библиотека.
Безмолвие
Почему Жанна не вернулась к себе домой после коронации в Реймсе? Ведь с самого начала она не обещала ничего, кроме освобождения Орлеана и помазания Карла как законного короля Франции. И то и другое было выполнено. Отчаянное письмо Жанны гражданам Реймса, в котором она просит их "никогда не сомневаться в благом деле борьбы за королевский род", ясно показывает, что она знала о темных нитях интриг, натянутых у нее за спиной. Тремуй настаивал на продлении перемирия больше, чем на пятнадцать дней; что же касается Режинальда, то сохранилось его письмо, написанное несколько позднее, в котором он без обиняков заявил, что Дева должна уйти из армии, так как этого желает сам Господь. Мавр сделал свое дело, мавр может уйти. Бургундцы даже и не думали о том, чтобы выполнить свое обещание и не собирались отступать из Парижа по истечении пятнадцати дней; Бедфорд, английский наместник во Франции, вновь обрел надежду и написал гневное письмо Карлу VII, в котором назвал причиной всех несчастий французов его и эту "извращенную женщину, одетую в мужское платье". После чего Карл, несмотря на законную коронацию, исчерпал всю скудную силу воли, и для него теперь существовало лишь одно желание: опять удалиться в свои замки на Луаре.
Итак, почему Жанна осталась? Этот вопрос тем более правомерен, что видения, направлявшие девушку, - насколько нам известно - теперь к ней не являлись, и в этой связи мы можем указать на ее немногословные признания: никакие инспирации не призывали ее к новым деяниям. Если же она вопреки этому осталась в войске и продолжала свою деятельность, то можно ли сказать, что в этом была ее вина? А может быть, просто наступила пора зрелости, взрослой самостоятельности, со всеми вытекающими отсюда возможностями заблуждения или вины? Как бы то ни было, после реймсской кульминации произошла внезапная перемена, вслед за которой с неумолимой последовательностью готовился последний акт ее жизненной драмы. Жанна прервала перемирие, заключенное Тремуем и Режинальдом. Конечно, с самого начала она предупреждала друзей и врагов, устно и письменно, что не оставит армию и поведет ее дальше, если по истечении пятнадцатидневного срока не наступит мира. Ведь Париж - столица, а Париж находился в руках врагов.
Это случилось 8 сентября, в одиннадцать часов утра, спустя семь недель после реймсской коронации. Не успели парижане разойтись по домам по окончании торжественной мессы в честь праздника Рождества Богородицы, как у ворот Сент-Оноре в западной части города послышались выстрелы. В общей суматохе невозможно было установить, кто первый начал кричать на улицах, что французы ворвались в город и нужно сдаваться. Поскольку англичане накануне распространяли слухи о том, что "господин де Валуа" - как они называли Карла VII, - войдя в город, тут же перебьет всех, мужчин и женщин, знать и бедняков, жители Парижа стремглав бросились в свои дома и крепко заперли засовы.
Тем временем наемники, находившиеся на городских стенах, увидели, что французы уже взяли первый крепостной вал и при поддержке артиллерийского огня начали штурмовать бастионы. В два часа пополудни Дева со своим знаменем стояла у второго рва и кричала, призывая город капитулировать. Ров был глубокий и до краев наполненный водой, она пыталась найти в нем мелкое место, спокойно и беззаботно измеряя копьем глубину, словно это был обыкновенный водоем, куда не сыпались ни стрелы, ни камни. Маршал де Рэ находился поблизости от нее, к нему и к тем, кто шли за ним, она обратилась с приказом бросать в ров фашины, чтобы соорудить переправу.