Ты пламя, что вспыхнув, спалило мою душу,
Ты тлеешь в углях,
Пока оттенки любви сквозь ненависть проступают в тебе,
Они уничтожают меня изнутри.
Перед припевом Эзра открыл глаза и бросил взгляд в зрительный зал. Грейс была готова поклясться: её появление заметили, потому что теперь он смотрел прямо на неё и, слегка морщась на высоких нотах, пропевал припев в последний раз.
Моя холодная любовь
Прикоснулась к твоей пылающей ненависти.
Я растаял, а ты сгорела дотла.
Мы ещё станцуем на исходе рассвета,
Где встречаются нежность и месть.
Ударные перешли в медленный гулкий ритм и бэк-вокалисты принялись эхом, медленно и томно напевать последние строки снова и снова. Эзра же ушёл в фальцет и, отойдя на шаг от микрофона, тоже пропел те же слова, но уже опевая отдельные ноты и уходя в вибрато. Получившееся созвучие ставило эффектную точку в выступлении, и, когда мигавшие теплым светом софиты стали медленно гаснуть, инструменты перестали звучать. Только эхо голосов осталось в этой звенящей пустоте.
Следом раздались аплодисменты, и музыканты принялись кланяться.
– Большое спасибо, – проговорил в микрофон Эзра, – давайте же теперь поблагодарим за такое восхитительное начало дня ребят с MTV, – он указал в сторону режиссёра.
– А также профессора Фрэнсиса Мёрфи за организацию, где бы он ни был сейчас; – продолжил он, покрутив головой, – и, конечно же, мисс Грейс Галлахер, которая сейчас присутствует в зале, за идейное вдохновение и внимание к соло-матерям Лимерика.
Яма в очередной раз разразилась аплодисментами в сочетании с протяжным детским воем.
Грейс ошарашено оглядела обернувшихся на неё зрительниц но, опомнившись, растянула губы в вежливой улыбке. Как только аплодисменты стихли, и любопытные взгляды перестали изучать её, она сделала серьёзное лицо и вновь посмотрела на наглеца в центре сцены. Сейчас Эзра О’Доннелл добродушно улыбался зрителям и, подойдя к усилителю, ссадил любопытного малыша прямо в руки к матери, до того караулившей своё чадо у края сцены. Само очарование, вот только вся эта сердечность и внимание к ближнему – наносной элемент, всего лишь ход в имиджевой кампании самовлюблённого козла, укравшего её идею без намёка на стыд и сожаление. Развернувшись на месте, Грейс удалилась из зала и, чеканя шаг, направилась в свою гримёрку. Сейчас она прокричится в подушку и станет легче.
* * *
Все музыканты уже ушли за сцену, когда Эзра ощутил вибрацию телефона в переднем кармане пиджака. Извинившись перед ансамблем, он отошёл в сторону и ответил на звонок.
– Как прошло? – прозвучал каркающий голос Фрэнсиса в трубке.
– Всё было отлично, публика в восторге, режиссёр тоже, но нам ещё предстоит поговорить с ними дополнительно. Куда ты делся? Пропустил всё шоу.
– Я отошёл на безопасное расстояние, – не без смеха пояснил профессор, – Что же, я рад. Завтра и послезавтра тоже снимаете?
– Надеюсь, – Эзра устало потёр переносицу и добавил, – сейчас попробую договориться с Грейс Галлахер по виолончелям и контрабасам. Мы очень здорово сыгрались, и было бы отлично включить их в новые аранжировки.
В трубке зазвучал неприятный кашель.
– Эзра, не лезь на рожон, прошу, – осипшим голосом проговорил Фрэнсис и прокашлялся снова, – Дай ей перекипеть.
– Я приду с белым флагом. Не знаю, – Эзра ненадолго задумался, –куплю ей кофе. Извинюсь, в конце концов, и тогда можно будет согласовать графики.
– Эзра, послушай…– Мёрфи, кажется, не на шутку разволновался.
– Фрэнсис, остановись. Ты можешь сколько угодно трястись как заяц и терпеть её нападки, но я разрулю возникший по твоей милости конфликт сегодня, пока это не переросло во что похуже. Всё, давай, мне некогда, – Эзра нажал на завершение вызова и, сунув телефон в задний карман джинс, вернулся к ансамблю.
Музыканты со струнными инструментами, заметно нервничая, уже стояли у выхода на чёрную лестницу в ожидании, пока Эзра откроет двери. Он выудил ключ из гитарного кофра и, вставив в замок, отворил серую дверь.
– Спасибо, ребят, я вас догоню, только провожу виолончелистов и скрипачей в малый зал, – обратился он к остальным.