В такой обстановке я не ожидал большого понимания со стороны депутатов и широкой поддержки своей внешнеполитической линии в думе. Тем не менее разделял общее мнение советников президента о необходимости сотрудничества с думой.
В качестве практического шага Ельцин разрешил мне неофициально встретиться с бывшим депутатом-коммунистом Иваном Рыбкиным. Рыбкин был из умеренных коммунистов, что не помешало ему поддержать КПРФ в октябре 93-го и встать на сторону Руцкого и Хасбулатова. Рыбкин избрался по партийному списку, но дал нам понять, что готов к сотрудничеству. После обеда один на один с Рыбкиным я доложил Ельцину, что он мог быть хорошим кандидатом на роль посредника как между различными фракциями, так и между парламентом и правительством. Вскоре Рыбкин получил место спикера думы.
Я расходился с большинством из тогдашнего окружения Ельцина. Преобладающее мнение в президентской команде было таким: надо учитывать консервативные и патриотические взгляды парламентского большинства и искать компромисс. Я был не против компромисса, но считал, что уступки не должны затрагивать принципиальные вопросы. По моему мнению, мы не должны были отказываться от ключевых позиций по вопросам реформ. А вот изменить тон и акценты в нашей аргументации можно и нужно. Президент, похоже, думал иначе. После избрания Рыбкина он практически отгородился от гражданского общества стеной укрепившейся бюрократии, которая в основном разделяла взгляды консервативных депутатов и не была способна ни на что, кроме оппортунистического маневрирования.
В конце 1993 года я полагал, что шанс радикально трансформировать Россию в современную демократию со свободной рыночной экономикой уже упущен. Политические и экономические реформы застопорились на полпути, возможно, на продолжительное время, а новой внешней политике неизбежно подрежут крылья. В результате полуре-формированная Россия будет разрываться между полюсами своей двойной идентичности. Коммунистическое наследие, отягощённое неоимпериали-стическими и антизападными комплексами, обрекало страну на разногласия с Соединёнными Штатами и Европой, отталкивало наших новых соседей.
Но, как бы то ни было, новая конституция, декларирующая свободы, и фактический переход к рынку всё равно будут продвигать Россию в сторону Запада, чтобы стать частью современного мира. Противоречивые тенденции были очевидны, и с ними надо было как-то сосуществовать.
Эта ситуация вынудила меня скорректировать цели, которые я поставил себе, а Ельцин — российской внешней политике. Хотя завершить радикальную трансформацию было невозможно, оставалось пространство для манёвра с целью минимизировать советское наследие. Я должен был сделать мою политику более приемлемой для прагматиков из неосоветской элиты и постараться выбить почву из-под ног популистов.
Алармистские разговоры в Вашингтоне о «новом Козыреве», националисте и имперце, демонстрировали неспособность моих западных партнёров осознать реальность. Я просто сместил акцент с общности интересов с Америкой на позицию «сначала интересы России». При этом настаивал, чтобы моя страна выстроила свой курс, который вел бы её в клуб западных демократий.
В последний день 1993 года я сделал несколько кратких заметок в дневнике: «Отныне игра называется компромисс. Хорошо, сыграем в неё, но только до тех пор, пока баланс будет удовлетворительным — то есть до тех пор, пока старорежимные реакции общества и Ельцина не превысят 60–70 процентов. Участвовать в поистине неосоветском эксперименте было бы слишком отвратительно. К тому же это было бы трудно, даже если бы я захотел, так как старая номенклатура никогда не примет меня как своего. Но главное, я хочу остаться в истории как первый министр иностранных дел России, который открыто защищал и проводил политику сотрудничества с нашими соседями и выступал за альянс с Западом».
Результаты года бурных перемен принесли много разочарований и мало поводов для оптимизма.