Как я и ожидал — и предостерегал наших западных коллег, — их отказ от включения России в процесс принятия решений вызвал новый виток напряженности в Москве и осложнил обсуждение «Партнёрства». После ультиматума сербам перспективы благоприятных отношений Россия — НАТО и даже Россия — Запад зависели от возможности быстро создать систему «раннего предупреждения» о действиях НАТО в рамках «Партнёрства» или в какой-то другой форме.
Мне в равной степени не нравилась защита Россией воинственных боснийских сербов и исключение нас из равноправного участия в принятии решений мировыми державами. Недавно мне стоило немалых усилий убедить Ельцина не пользоваться правом вето при обсуждении резолюции ООН, разрешавшей авиаудары НАТО в случае нападения на миротворцев ООН в Боснии. Решающим аргументом стал такой. «Мы, — сказал я президенту, — просто не имеем права оставлять в Боснии и наших миротворцев без защиты». Теперь НАТО ссылалась на эту резолюцию в оправдание своих действий. Это было не совсем корректно. Во-первых, по условиям ультиматума воздушные удары наносились бы не как адекватный ответ на нападение на персонал ООН, а как наказание за невыполнение других требований НАТО. Во-вторых, согласно резолюциям ООН разрешение на удар могло быть дано только в ответ на конкретную просьбу командующих силами ООН на земле и только генеральным секретарём ООН после консультации с постоянными членами Совета Безопасности, включая Россию.
Генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос-Гали, которого Ельцин глубоко уважал, настаивал на том, что удары необходимы, и сообщил, что попросил НАТО их нанести. В принципе, он и НАТО имели полное право на такую позицию: сильный ответ на зверства сербов в сердце Европы был необходим. Тем не менее явно односторонний характер решения НАТО и её легкомысленное обращение с ООН были восприняты российским общественным мнением как умышленное оскорбление. Что, конечно, в полной мере использовали антизападные силы. В попытке сдержать агрессивный сербский национализм НАТО вызвала всплеск национализма в намного более мощной России. Последствия этого до сих пор проявляются в её внутренней и внешней политике.
Я останавливаюсь на этих деталях, для того чтобы моя позиция была полностью понятна. На мой взгляд, в подобных ситуациях США и НАТО целесообразнее было вообще не иметь мандата ООН и действовать самостоятельно, чем сначала достигать компромисса с Россией, а затем хитрить и всячески обходить его. Открытая односторонняя операция имела бы преимущества с моральной и политической точки зрения, тогда как фиговый листок, неумело прикрывающий применение силы, вызывал подозрения, презрение и злость.
Мой заместитель Виталий Чуркин, специальный представитель российского президента на переговорах по бывшей Югославии (позднее он станет постоянным представителем Российской Федерации при ООН), к тому моменту уже провёл некоторое время в поездках между Белградом и Сараево, пытаясь убедить сербов отвести свою артиллерию. Чуркин знал, что после натовского ультиматума Милошевич удвоил давление на боснийских сербов, чтобы добиться их отхода, но военное командование утверждало, что отвод артиллерии позволит превосходящим силам пехоты мусульман захватить позиции сербов и что миротворцы ООН ничего не сделают, чтобы этому помешать. Они сказали Чуркину, что не доверяют никому, кроме России, особенно после угрозы бомбовых ударов.
— Если бы наши миротворцы могли прийти на защиту сербов, — сказал мне Виталий по телефону, — появился бы шанс на более разумное поведение сербской стороны. Но это полностью исключено.
— Почему? — спросил я. — Я могу поговорить с Бутросом-Гали об этом.
— Проблема не со стороны ООН, а со стороны России, — ответил Виталий. — 14 февраля ООН задала нашим военным вопрос, можно ли перебросить в Сараево российские войска, выполняющие миротворческую миссию в Хорватии. После консультации с министерством обороны последовал отказ. Причина — в позиции Грачёва, который считает сараевский сектор слишком опасным, а после натовского ультиматума вообще не хочет иметь никаких отношений с блоком.