«Продать» это на внутренней и международной арене было тоже непростой задачей. В публичных выступлениях и в разговорах с Ельциным я подчёркивал, что это единственный путь, чтобы избежать изоляции, — большинство восточноевропейских и даже некоторые страны СНГ уже присоединились или находились на финальных этапах присоединения с «Партнёрству». В этом я пользовался поддержкой, хоть и не всегда искренней, военных и умеренных парламентариев, которых, несмотря на оскорбительный характер односторонних действий НАТО, по-прежнему привлекал потенциал партнёрства с ней. Однако те же самые люди оказывались восприимчивыми к сомнениям, которые выражала Служба внешней разведки относительно готовности НАТО к существенной военно-политической координации с Россией.
«Ястребы» в Кремле и в думе, уже праздновавшие победу над «Партнёрством», были в ярости от предложения ещё более далеко идущей программы «Партнёрство плюс». «Партнёрство» или «Партнёрство плюс» было — по их мнению — равноценно легитимизации НАТО с её экспансионистскими устремлениями.
На одном из совещаний за закрытыми дверями с участием ключевых министров Ельцин выслушал обе стороны. Казалось, он воспринял и мой аргумент о потенциальной изоляции России, и аргумент моих оппонентов о вероятной отрицательной реакции в стране на расширение НАТО. Однако международный аспект перевесил в его расчётах. Вероятно, потому что внутриполитические аспекты не требовали немедленного ответа: следующие парламентские и президентские выборы предстояли не раньше декабря 1995 и июня 1996 года соответственно. Закрывая совещание, он попросил участников сообща подготовить меморандум, основанный на концепции МИДа, и отправил меня попытать счастья с НАТО: «Мы хотим партнёрства, которое бы отражало наш статус сверхдержавы, и нерасшире-ния альянса». После продолжительного спора мне удалось вставить в эту формулу уточнение «поспешного расширения». Она и осталась в итоговой версии меморандума.
Не менее тяжело было добиться одобрения «Партнёрства плюс» от НАТО. Мне снова пришлось разъяснять, что, если альянс хотел включить Россию в процесс трансформации НАТО, альтернативы нет. Эта мысль приводила Уоррена Кристофера в ужас. Его преследовал страх быть обвинённым Восточной Европой в том, что он уступает давлению Москвы за их счёт. Два вопроса стояли в центре обсуждения: предоставление России специального статуса как привилегированному партнёру и потенциальная возможность помешать малым странам стать членами НАТО даже в случае их попытки сделать это «без спешки».
Британский министр иностранных дел Дуглас Херд блестяще сыграл роль посредника между американскими и российскими дипломатами. С помощью Херда мы выработали формулировки, которые в итоге удовлетворили всех. Как единственная европейская страна — член Совета Безопасности ООН, не являющаяся членом НАТО и имеющая ядерное оружие, Россия обладала правом на особый подход, что не должно было задевать других участников «Партнёрства». Вскоре российские и натовские дипломаты, а также военные эксперты начали работу над текстом дополнительного протокола. Мы рассчитывали его подписать одновременно с рамочным соглашением, как только уляжется пыль от бомбёжек. Несмотря на то что могущественные силы в Вашингтоне и Москве всячески противились соглашению, сея взаимные подозрения, я по-прежнему продолжал надеяться на лучшее. Для нашей страны было жизненно важно выстроить равноправное сотрудничество с тесными политическими связями. Это в огромной степени отвечало не только интересам России, но и интересам её партнёров.
Боснийские сербы ответили на удары НАТО эскалацией своих военных действий. Ну а просербская фракция в Москве вовсю раздула истерию по поводу бомбёжек НАТО. В этой ситуации МИД приложил особые усилия, чтобы проинформировать российские СМИ, а через них общество о реальном положении дел. Скоро некоторые газеты, такие как «Известия» и «Коммерсант» стали публиковать критические материалы о действиях боснийских сербов, об осадах и этнических чистках в Горажде и других зонах, находившихся под защитой ООН.