Статья в The Guardian, посвящённая этим событиям, вышла с подзаголовком «Политика Москвы поощряет боснийских сербов думать, что им всё сойдёт с рук». Почему-то именно этот подзаголовок подтолкнул меня к окончательному решению уйти в отставку. Западные интриги вызывали у меня не меньшее отвращение, чем российские, но политика Кремля стала для меня неприемлемой.
Вернувшись в Москву, я стал искать возможность для откровенного разговора с Ельциным в спокойной обстановке. Для меня было важным, чтобы мы поняли друг друга и приняли общее решение: или продолжить работу вместе — на что, похоже, почти не оставалось шансов, — или расстаться на достойных условиях. Похоже, предчувствуя, к чему идёт дело, Ельцин избегал встреч со мной один на один. При этом относился ко мне с неизменным дружелюбием и даже теплотой, когда я по его приглашению принимал участие в совместных ужинах Президентского клуба.
Тем летом Ельцин проводил отпуск на государственной даче в Сочи в окружении своей большой семьи — с двумя дочками и внуками. Грачёв и я с нашими семьями занимали дачи по обе стороны от ельцинской. Это был лучший летний отпуск из всех четырёх, что я провёл на этом черноморском курорте, наслаждаясь ежедневной игрой в теннис и плаванием в море. Учась виндсёрфингу недалеко от берега, я чуть не столкнулся с Борисом Немцовым, тогда нижегородским губернатором, который пытался освоить водные лыжи. Так получилось, что каждый из нас был силён в том виде, которому другой пытался научиться, и мы отлично провели время. Он учил меня виндсёрфингу, а я помогал ему с лыжами.
Десять лет спустя Немцов, который стал непримиримым оппонентом президента Путина, был убит рядом с Кремлём. Через несколько дней The Washington Post напечатала мою статью, посвящённую памяти Бориса, с осуждением агрессивного кремлёвского режима.
А тем летом 1995 года Ельцин два или три раза приглашал Грачёва и меня на семейные ужины, и моя дочь Наташа подолгу проводила время с его внуками. Она полюбила «дедушку Бориса» и особенно «бабушку Наину», которые от души баловали детей.
Тему предстоящей отставки нужно было деликатно затронуть в семье. Однажды вечером, когда Наташа вернулась от Ельциных, мы пошли прогуляться по парку.
— Мы хорошо проводили последние четыре года на этом курорте, — начал я. — Это было время, когда я делал всё, что мог, для страны и человека, в семье которого ты сейчас была.
Предчувствуя, куда я веду, она перебила меня:
— Он просто классный! Этим летом я лучше узнала его. В последнее время он выглядит уставшим. Говорят, что болен. Он очень добр к нам. И тебя любит. Я вижу это по тому, как он говорит о тебе, папа. Конечно, он не говорит со мной о политике… Я знаю, что перспективы изменились, я читала об этом в Америке… Но ты всегда говорил, что решение остаётся за ним, он ведь первый избранный президент.
Я честно ответил на её незаданные вопросы:
— Да, он историческая личность, и он заслуживает моего безоговорочного уважения как первый избранный руководитель России, но похоже, он принял решения, с которыми я не согласен. Поэтому я не смогу с чистой совестью помогать их исполнению. Мы с ним обсудим это, и я всё ещё надеюсь убедить его изменить своё мнение. Однако я чувствую, что эта глава моей жизни подходит к концу. Думаю, это наше последнее лето на даче в Сочи. Ничего страшного, перемены добавляют острых ощущений в жизни.
Через несколько дней мы попрощались с сочинской дачей и разлетелись в разных направлениях.
Наташа вернулась в Нью-Йорк, где уже начались занятия в школе, а я отправился в Манилу на ежегодную встречу министров стран АСЕАН. Ельцин остался в Сочи. Я по-прежнему ждал шанса поговорить с ним. Срочной необходимости не было, но тучи сгущались. Мы получали сообщения, что НАТО уже на практике готовится к расширению. И хотя полноценное членство восточноевропейских государств откладывалось на несколько лет, эти новости были приняты в Москве как непосредственная угроза национальной безопасности. Но дальше риторики дело пока не шло.
Все изменилось 30 августа, когда мой отпуск закончился, а НАТО приступила к широкомасштабным бомбардировкам в Боснии в ответ на второй случай массовых убийств в зоне безопасности. Это стало началом военно-воздушной кампании, которая месяц спустя охладила сербские горячие головы, вынудила их снять осаду с Сараева, сформировать с Белградом единую команду для переговоров и начать под руководством Милошевича мирные переговоры на основе предложений Контактной группы. Несмотря на то что Россия столько сделала, чтобы образумить Милошевича и превратить его в ключевую фигуру боснийского урегулирования, вся слава достались Соединённым Штатам и их специальному переговорщику Дику Холбруку. Россия практически самоизолировалась, решительно выступив против бомбардировок НАТО. Мои противники в Кремле и пресса изобразили операцию как наступление под руководством американцев, которое в итоге было направлено против самой России.